Мачеха привела его специально — думала, что уголовник напугает падчерицу или хуже. Он вошёл, сел рядом и спросил: что болит? Не тело — что болит по-настоящему. И она впервые за два года заговорила.
Марина знала каждую трещину на потолке.
Та, что у люстры — кривая ухмылка мачехи. Вторая, у карниза — молния, расколовшая жизнь надвое.
Раньше был папа. Его громкий смех, запах одеколона, ощущение, что всё будет хорошо. Потом — мокрый асфальт, скрежет металла, тормоза, которые не сработали. Темнота.
А потом — Инга.
Инга появилась через три месяца после похорон. Красивая, быстрая, с той особой уверенностью людей, которые заранее знают, чем всё закончится. Она была знакома с папой — Марина узнала это позже. Очень хорошо знакома. До аварии.
Теперь Инга жила в папином доме. Распоряжалась папиными деньгами. Ходила к папиным нотариусам.
А Марина лежала.
Авария забрала не только отца — у неё повреждён позвоночник, частичная потеря подвижности. Врачи говорили — прогноз осторожный, возможна реабилитация, но нужна работа. Нужен кто-то рядом.
Инга наняла сиделку.
— Нашла отличного специалиста, — сказала она, заходя в комнату и не глядя на падчерицу. — Опытный. Освободился недавно.
— Освободился, — повторила Марина.
— Из мест лишения свободы. Но это же не значит, что он плохой человек. — Инга улыбнулась. — Правда ведь?
Она вышла.
Марина смотрела в потолок.
На следующее утро пришёл Виктор.
Ему было лет сорок пять. Крупный, с большими руками, с лицом человека, который видел много и не всё хорошего. Тихий. Вошёл, поставил небольшую сумку у двери.
— Добрый день, — сказал он.
— Добрый, — сказала Марина.
— Я Виктор. Буду помогать.
— Знаю, кто вы. Инга сказала.
— Что сказала?
— Что вы освободились недавно.
Он кивнул — спокойно, без оправданий.
— Да. Четыре года. Экономическая статья. Мой директор воровал, меня сделали крайним. Суд так решил.
— Вы говорите это всем?
— Тем, кто имеет право знать. — Он огляделся. — Вам воды принести?
— Нет. — Марина смотрела на него. — Зачем вы согласились на эту работу?
— Платят нормально. И я умею ухаживать — мать болела, я три года с ней был. — Пауза. — А вы зачем так смотрите?
— Потому что Инга привела вас специально. Она думала, что вы меня напугаете. Или что-то сделаете.
Виктор смотрел на неё.
— И?
— И вы пришли и спросили, принести ли воды.
— Ну да.
— Это не то, чего она ожидала.
Он немного помолчал.
— Послушайте, — сказал он. — Я не знаю, что она ожидала. Мне предложили работу. Я пришёл работать. — Пауза. — Что вам нужно прямо сейчас? По-настоящему нужно.
Марина смотрела на него.
— Что болит? — добавил он тихо. — Не тело. Что болит по-настоящему.
Она не отвечала долго.
— Никто не спрашивал меня об этом два года, — сказала она наконец.
— Значит, пора.
Она говорила долго.
Виктор слушал — не перебивал, не кивал механически, не смотрел в телефон. Просто слушал.
Про папу. Про аварию. Про то, что тормоза, по словам следователя, «отказали сами» — но папина машина проходила техосмотр три недели назад и всё было в порядке. Про Ингу, которая появилась слишком быстро и знала слишком много. Про нотариуса, которого Марина видела в окно — он приходил дважды. Про сейф в папином кабинете, который Инга закрыла в первый же день и к которому Марина не могла подойти — ни физически, ни юридически.
— Что в сейфе? — спросил Виктор.
— Не знаю. Папа хранил там важные документы. Завещание, договоры. — Марина смотрела в потолок. — Инга говорит, что завещание было переписано за месяц до аварии. Всё — ей.
— Вы видели этот документ?
— Нет.
— Оригинал у нотариуса?
— Она говорит — да.
— Какого нотариуса?
— Я не знаю.
Виктор встал. Прошёлся по комнате — медленно, думая.
— Марина, — сказал он, — у вас есть кто-то, кому вы доверяете? Юрист, друг, родственник.
— Была подруга папы. Тётя Зоя. Она звонила несколько раз, Инга сказала, что я не хочу общаться.
— Телефон есть?
— В моём телефоне. Инга забрала телефон — сказала, что экран вредит глазам при моём состоянии.
Виктор остановился.
— Экран вредит глазам, — повторил он тихо.
— Да.
— Понятно.
Он вышел из комнаты. Марина слышала, как он ходит по квартире. Через десять минут вернулся.
— Телефон в ящике в коридоре, под шарфами, — сказал он. — Разряженный, но я нашёл зарядку.
— Как вы…
— Я четыре года провёл с людьми, которые умеют прятать. Знаю, где ищут.
Он поставил телефон на зарядку. Сел обратно.
— Ещё. Сейф — папин кабинет?
— Да.
— Марина, я не вскрывал сейфы. Но я могу позвонить человеку, который работает в этой сфере легально. Оценщик имущества при разводах и наследственных спорах. Если сейф зарегистрирован на отца — у вас как наследника есть право требовать доступ через суд. Это долго. Но есть другой путь.
— Какой?
— Инга закрыла сейф. Значит, у неё есть ключ или код. Значит, она его как-то получила. Значит — есть след.
— Вы думаете, как…
— Как человек, которого однажды подставили, потому что он не думал вовремя, — сказал Виктор просто. — Теперь думаю.
Через три дня тётя Зоя приехала.
Инга была в городе — Виктор уточнил расписание заранее, спросив как бы невзначай, когда хозяйка вернётся, чтобы «приготовить ужин к нужному времени».
Тётя Зоя обняла Марину и заплакала.
— Она говорила, что ты не хочешь меня видеть, — шептала она. — Я не верила, но не знала, как…
— Я хотела. Всё время хотела.
Они говорили час. Тётя Зоя знала многое — она дружила с папой двадцать лет. Знала, что Инга появилась в его жизни полтора года назад. Знала, что папа сомневался — последний разговор с тётей Зоей был за неделю до аварии.
— Он говорил, что хочет расстаться с ней, — сказала тётя Зоя тихо. — Что-то узнал. Не сказал что.
— И через неделю — авария.
Тётя Зоя молчала.
Виктор сидел в углу и ничего не говорил. Только слушал.
Потом встал.
— Зоя Михайловна, у вас есть знакомый адвокат? Хороший, по наследственным делам.
— Есть. Мы с мужем с ним работали.
— Нужна консультация. Срочно. По правам Марины как наследника первой очереди и по оспариванию завещания, составленного при подозрительных обстоятельствах.
Тётя Зоя смотрела на него.
— Вы кто?
— Сиделка, — сказал Виктор. — Освободился недавно.
— Из тюрьмы?
— Да.
Она помолчала.
— Хорошо, что пришли, — сказала она наконец.
Адвокат приехал на следующий день.
Дело заняло четыре месяца.
Завещание оспорили — выяснилось, что нотариус, его заверивший, лишился лицензии ещё за год до смерти папы. Документ был поддельным. Следствие занялось Ингой. И параллельно — обстоятельствами аварии.
Марина об этом узнавала постепенно — тётя Зоя приходила каждую неделю, рассказывала.
Виктор продолжал приходить каждый день.
Однажды, когда они сидели тихо — она у окна, он рядом — Марина спросила:
— Зачем вы остались? Инга перестала платить через месяц.
— Знаю.
— Тогда зачем?
Он думал.
— Потому что вас четыре года никто не спрашивал, что болит по-настоящему. — Пауза. — Это неправильно.
— Вы не обязаны.
— Нет. Не обязан.
Он встал, принёс воды. Поставил рядом.
— Врач говорит, что реабилитация возможна, — сказал он. — Слышали?
— Слышала.
— Начнёте?
— Страшно.
— Знаю. Но страшно — это не «нет».
Марина смотрела на него.
— Вы останетесь?
— Пока нужен — да.
За окном был обычный день. Где-то шёл суд. Где-то адвокат раскладывал документы. Где-то Инга давала показания.
А здесь, в комнате с трещиной на потолке, женщина впервые за два года думала не о том, как умереть тихо.
А о том, как начать.