Двенадцать лет он не приезжал. Не звонил почти. Говорил себе — потом, когда разберусь, когда станет лучше. Лучше не стало. И он приехал на рассвете — и у дома стояла незнакомая женщина с ведром.
Дмитрий въехал в Заречье на рассвете.
Машина дёргалась на ямах. Он специально не чинил подвеску — вдруг не понадобится ехать дальше. Это была такая странная логика, которая появляется у людей, когда они не уверены, правильно ли делают то, что делают, но всё равно делают.
Двенадцать лет.
Он считал иногда — не специально, просто цифра всплывала. Двенадцать лет назад он уехал из Заречья с одной сумкой и ощущением, что задыхается. Маленький посёлок, маленькая жизнь, мать с её вечными вопросами. Он хотел другого. Нашёл ли — не очень понятно. Нашёл работу, нашёл квартиру, нашёл и потерял женщину. Жил. Звонил матери редко, отговаривался занятостью. Она звонила чаще — он отвечал вполголоса, коротко, по делу.
Потом она перестала звонить.
Он заметил это не сразу. Недели через три. Написал: мам, всё нормально? Она ответила: да, сынок, всё хорошо.
Ещё через месяц написала соседка — незнакомый номер, незнакомое имя. «Дмитрий, я Нина, живу через дом от вашей матери. Валентина Сергеевна упала, перелом шейки бедра. Лежит. Вы не могли бы приехать?»
Он собрался за два часа.
Родной дом встретил перекошенной калиткой и облупленными ставнями. У крыльца стояла женщина лет сорока в сером платке, с ведром в руках. Смотрела на него спокойно, без удивления — как смотрят люди, которые ко многому привыкли.
— К Валентине Сергеевне? — спросила она.
Дмитрий кивнул. Вышел из машины, ноги не очень слушались.
— Я её сын.
Женщина поставила ведро.
— Нина. Живу через дом. Помогаю по хозяйству.
— Давно помогаете?
— Месяца три. После того как она упала.
— А до того?
Нина посмотрела на него.
— До того она сама справлялась. Насколько могла.
Он понял, что имелось в виду. Не сказал ничего.
— А где моя мать? — голос сел.
— Внутри. Лежачая. После перелома не встаёт. Заходите.
Мать лежала в полутёмной комнате. Пахло лекарствами и чем-то застоявшимся — запахом долгой неподвижности. Валентина Сергеевна была худая до прозрачности, волосы седые, редкие. Смотрела на него долго, не узнавая. Потом губы дрогнули.
— Митя? — голос тихий, как будто не уверена.
— Я, мам. — Он сел рядом. — Я приехал.
Она закрыла глаза.
— Приехал, — повторила она. Не с упрёком — просто. Как констатация.
Он сидел у кровати и не знал, что говорить. Двенадцать лет не знал — и сейчас не знал.
Нина принесла чай — для него, не спросив. Поставила на тумбочку и тихо вышла.
Дмитрий смотрел на мать.
Она была другой. Он знал, что будет другой — двенадцать лет всё-таки. Но одно дело знать, другое — видеть. Мать, которую он помнил, была крупной, крепкой, умела говорить так, что стены дрожали. Эта женщина в кровати весила, казалось, меньше одеяла, которым была укрыта.
— Ты ел? — спросила она.
— Мам, я только приехал.
— Нина оставила суп. На плите.
— Потом.
— Иди поешь. — Она слабо махнула рукой. — Я никуда не денусь.
Дмитрий пошёл на кухню. Суп был там — в кастрюле, накрытой крышкой. Простой, куриный. Рядом хлеб, накрытый полотенцем. Нина явно привыкла готовить на кого-то, кто может прийти.
Он поел. Потом долго сидел за столом и смотрел в окно на огород. Грядки были прополоты — это тоже, наверное, Нина.
Она зашла в час дня. Без стука — видимо, привыкла.
— Как она? — спросила.
— Спит.
— После обеда всегда спит. — Нина поставила на стол пакет. — Вот лекарства на вечер. Вот схема — что и когда. Если не понятно, объясню.
— Подождите. — Дмитрий встал. — Вы три месяца ходите сюда. Каждый день?
— Примерно.
— Зачем?
Нина посмотрела на него — без осуждения, просто.
— Потому что некому больше.
Это было сказано не как упрёк. Просто — факт. Именно это и было больнее всего.
— Я платил ей, — начал он. — Переводил деньги.
— Знаю. Она говорила.
— Этого мало.
— Да, — согласилась Нина. — Мало.
Они помолчали.
— Расскажите мне, — сказал он. — Как она жила. Последние годы. Расскажите честно.
Нина села за стол напротив.
Рассказывала долго. О том, как Валентина Сергеевна три года назад перестала выходить в огород — ноги. О том, как соседка слева умерла, и она стала совсем одна. О том, как зимой прошлого года топила печку сама, потому что дрова закончились, а просить не хотела — звонить сыну казалось ей неловким. «Он занят», — говорила она всякий раз. «Он занят, у него своя жизнь».
О том, как упала — в ноябре, в сенях, поскользнулась на мокром полу. Пролежала до утра, пока не смогла дотянуться до телефона.
— Почему не позвонила мне? — спросил Дмитрий. Голос не слушался.
— Говорит — не хотела беспокоить.
Он встал. Вышел в сени, чтобы не сидеть за столом с этим.
Постоял у двери. Смотрел на двор. На перекошенную калитку, которую надо было починить ещё лет десять назад. На поленницу — дрова, которые кто-то наколол. Наверное, Нина попросила соседа.
Потом вернулся.
— Я остаюсь, — сказал он.
— Насколько?
— Не знаю. Посмотрю.
Нина кивнула. Без удивления — как будто ожидала.
— Тогда объясню про лекарства.
Она объясняла час. Дмитрий записывал. Что когда давать, как переворачивать, как делать упражнения — простые, которые врач прописал, чтобы не было пролежней. Как разговаривать — не слишком громко, она устаёт от шума.
— А чем она раньше занималась? — спросил он. — До перелома.
— Вязала. У неё хорошо получалось. Потом глаза стали хуже — бросила.
— Ещё?
— Разговаривала со мной, — сказала Нина просто. — У меня тоже никого нет. Муж умер пять лет назад, дети в городе. Мы с ней так и жили — через дом, но рядом.
Дмитрий смотрел на эту женщину в сером платке.
Незнакомая. Совершенно чужая. Три месяца приходила каждый день к его матери, потому что больше было некому.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что.
— За что есть. — Он помолчал. — Я не знаю, как это вернуть. То, что упустил. Но хотя бы — спасибо вам.
Нина встала.
— Она рада, что вы приехали. Не показывает — но рада.
Вечером, когда мать проснулась, Дмитрий принёс ей чай. Сел рядом.
— Мам, расскажи мне что-нибудь.
— Что рассказать?
— Что хочешь. Про всё. Я давно не слышал.
Она смотрела на него долго.
— Ты надолго?
— Надолго.
— Не уедешь через неделю?
— Нет.
Она помолчала.
— Помнишь, как ты в восьмом классе сломал забор? Коровой?
— Какой коровой?
— Сашкиной. Ты её гнал через огород, она забор снесла. Отец тебя ругал час.
— Не помню.
— А я помню. — Она чуть улыбнулась. — У меня много такого.
— Расскажи.
Она рассказывала. Сначала тихо, потом немного громче. Давние истории — смешные, простые, деревенские. Он слушал и думал о том, что двенадцать лет — это много. Это очень много.
Но она жива.
И он приехал.
Пусть поздно. Но приехал.
Калитку он починил на следующий день — инструменты нашёл в сарае. Нина пришла утром, увидела — кивнула. Ничего не сказала.
Этого было достаточно.