Я живу в панельной двадцатиэтажке на седьмом этаже. Кухня окнами во двор, спальня на восток, утром солнце слепит, но к девяти вечера уже темно. Ровно в девять я гашу свет в детской. Двойняшкам Миша и Маша по пять лет, и режим дня — единственное спасение для моего рассудка. Ужин в половине восьмого, мультик, чистка зубов, сказка про колобка или красную шапочку. К девяти вечера они храпят в своих кроватях, и я могу выдохнуть полной грудью. Андрей, мой муж, приходит с работы к восьми, ужинаем уже без малышей, тихо, чтобы их не разбудить. Полгода так и шло, пока внизу не поселилась беда. Вернее, пока беда не перестала скрываться.
Свекровь Валентина Петровна и свекор Геннадий Иванович живут этажом ниже, в такой же двухкомнатной квартире. Андрей купил эту квартиру пять лет назад, когда мы только поженились, а его родители переехали сюда через год, чтобы «быть рядом с внуками». Сначала я радовалась помощи. Но помощь обернулась слежкой и критикой. Первые выпады были мелкие: «Вы вчера поздно свет жгли», «Дети громко смеются, у нас телевизор не слышно». Я закрывала глаза. Но через три месяца Валентина Петровна поднялась к нам в одиннадцать вечера, когда я уже лежала с книгой. Она не постучала — просто открыла своим запасным ключом дверь и зашла в прихожую. «Опять топают, — сказала с порога, — я спать не могу». Я ответила, что дети спят уже два часа. Она посмотрела с таким выражением лица, будто я её обманываю нарочно. «Андрей! — крикнула, — Андрей, выйди!» Муж вышел в майке, сонный, полузакрытые глаза, и начался разговор на повышенных тонах.
Я тогда впервые попросила забрать ключи. Он забрал, но скандал тянулся до часа ночи. С этого вечера я начала ждать звонка в домофон или шагов на лестнице с замиранием сердца. Валентина Петровна сделала ритуалом приходить в половине одиннадцатого и требовать прекратить топот. Я показывала ей детскую — кровати, спящие головы, темноту. Она кивала, уходила, а назавтра всё повторялось. Андрей говорил: «Мама просто устала, у неё проблемы с давлением». Но давление не объясняло, почему она каждый вечер прислушивается к полу под нашими ногами, будто берёжет свою квартиру от вторжения. Я начала считать дни до её визитов. Понедельник — звонок. Вторник — хлопок. Среда — новый скандал. Это стало как часы, вернее, как сломанные часы, которые показывают время конца дня.
Однажды в среду я вышла вынести мусор. Было без пятнадцати одиннадцать. Лифт не работал, спустилась пешком. Проходя мимо их двери, услышала гул. Остановилась. Звук шёл из их квартиры такой мощи, что вибрировала дверь. Я прижалась ухом к коридору — телевизор гремел на полную мощь, диктор читал новости, бас разносился по лестничной клетке. Я стояла, чувствуя вибрацию в костях. Мусорный пакет оттягивал руку. Выбросила его, поднялась обратно. Проходя второй раз, услышала фильм: стрельба, взрывы, крики. Поднялась к себе, заглянула в детскую — дети спали мёртвым сном. Андрей на кухне пил чай. Я сказала: «Твои родители смотрят кино на такой громкости, что у нас пол танцует». Он пожал плечами: «Папа плохо слышит, они же старые». Мне показалось, он не понял суть.
Я достала телефон, включила диктофон. «Спущусь и запишу», — сказала. Андрей посмотрел с тревогой: «Не надо скандала». Я ответила, что просто запишу. В тапочках, бесшумно, спустилась на этаж ниже. Прижала телефон к их двери — минута записи. Поднялась, переслушала в наушниках. Это был не шум, это был грохот чистой воды. Пометила в блокноте: «Среда, 22:47». На следующее утро Валентина Петровна с традиционным: «Всю ночь топают, я не сомкнула глаз». Я спокойно: «Знаю, откуда шум. Я записала ваш телевизор вчера в одиннадцать». Она побледнела, потом вспыхнула: «Ты на меня клевещешь! У нас совсем тихо! Это ты детям мультики на ночь включаешь!» Я не спорила. С этого дня записывала каждый вечер. Телефон, диктофон, дата, время. Накопилось семь файлов.
В субботу днём дети были у свекрови. Валентина Петровна обожала их днём и водилась часами. Мы с Андреем решили переставить мебель в зале. Сдвинули шкаф, вытерли пыль. Я вытирала полки, когда позвонили. Открыла — свекровь. Быстро оглядела коридор, заглянула в зал. «А где внуки?» — спросила. «У вас. Вы сами их забрали в одиннадцать». Она поморщилась: «Я про ночь. Опять в двенадцать топали. Я записала». Я положила тряпку. «Валентина Петровна, в двенадцать ночи я спала. Дети спят с девяти. У меня есть записи вашего телевизора с одиннадцати до часу». Она отступила, будто я её ударила. «Ты мне угрожаешь? Я к участковому пойду!» Андрей вышел из зала: «Мам, успокойся». Я сказала: «К участковому не надо, разберусь сама». Она развернулась, хлопнула дверью. Я подождала минуту, прошла в спальню.
На комоде стояла портативная колонка с дачи. Зарядила её утром. Скопировала на флешку самый громкий файл — со стрельбой и взрывами. Надела кофту, спустилась на лестничную клетку. Колонка умещалась в ладони. Остановилась на площадке между шестым и седьмым этажами. В подъезде тишина, только где-то лаял пёс. Нажала воспроизведение. Из колонки ударил бас: диктор, автоматные очереди, взрывы. Звук разлетелся по бетону, многократно усилился. Я прижала колонку к стене. Через десять секунд открылась дверь этажом выше — соседка Галина выглянула с испугом. Я подняла палец к губам. Через двадцать секунд распахнулась дверь свекрови. Она выскочила в халате, босая, с выпученными глазами. «Что случилось?!» — закричала, оглядываясь. Я отключила звук. Колонка умолкла. Валентина Петровна смотрела вниз по лестнице, потом вверх, потом на меня. «Это что было?» — спросила дрожащим голосом. Я поднесла колонку к её лицу. «Вот это звук вашего телевизора. Каждый вечер. В одиннадцать ночи. Когда мои дети давно спят». Её лицо медленно краснело. «Ты… ты посмела?» — пробормотала. Я кивнула. «Посмела. Потому что я записала семь вечеров. Семь файлов. И каждый раз вы жаловались на мою семью». Из их квартиры вышел Геннадий Иванович в трусах и майке. «Что здесь?» — спросил. Я включила звук ещё раз. Басовый гул наполнил лестничную клетку. Геннадий Иванович вздрогнул. «Дочка, это не нужно», — сказал он. Я выключила. «Мне очень нужно было это сделать. Для справедливости». Валентина Петровна молчала, смотрела на пол. С этого дня жалоб не было.