Тайга — это не просто лес. Это целый мир со своими законами, которые люди здесь уважают больше, чем писаные правила. На тысячи километров раскинулась сибирская тайга: от седых уральских отрогов до студёных берегов Охотского моря. И в самых глухих, казалось бы безлюдных, её уголках стоят избушки охотников и рыбаков — потемневшие от времени, приземистые, но крепкие, как столетние дубы.
В каждой такой избушке, устроенной на совесть, хозяин всегда оставляет про запас сухие дрова, коробок спичек для растопки и небольшой запас самых необходимых продуктов: соли, крупы, чая, муки. Это неписаный закон тайги, святой и неприкасаемый. В этих дремучих местах может случиться всякое: застигнет ненастная пурга, подведёт здоровье, уведёт с тропы шатун-медведь — и тогда такая мелочь спасает человеческую жизнь. Попользовался чужим кровом — будь добр, пополни дрова, оставь продуктов по возможности, поблагодари хозяина мысленно за спасение. Тогда будет тебе почёт и уважение, и в следующий раз тайга встретит тебя как верного друга.
Но упаси тебя Бог напакостить, тронуть чужое, позариться на добро, которое не твоё! За такое в тайге наказывают без жалости, без снисхождения. Закон — сама тайга, а прокурор — медведь. Это знают все, кто когда-либо ступал на мох таёжной земли.
Август того года стоял благодатный. Солнце пекло по-летнему, щедро заливая зелёные распадки золотым светом. Но эта небесная благодать была обманчива. То и дело собирались на горизонте тяжёлые, иссиня-чёрные тучи, резали небосвод яркие вспышки молний, раскатистые удары грома сотрясали землю. Потом неожиданно налетал косой ливень, превращая таёжные тропы в вязкое месиво.
Осень выдалась на редкость дождливой. Игнат Морозов, мужик основательный и хозяйственный, успел накосить сена ещё до затяжных осенних дождей. Духовитое сено, метанное в стога, желтело теперь на заднем дворе, обещая его немногочисленной скотине сытую зимовку. Неотложных дел в хозяйстве не было, и Игнат, пользуясь затишьем меж дождями, решил наконец-то сходить в свою таёжную избушку.
Пока стояли тёплые дни, надо было успеть до холодов подлатать крышу, заменить подгнивший столбик-подставку у лабаза и сделать новую лестницу. Там у него хранились капканы, всё охотничье снаряжение, запас продуктов — осень дождливая, как бы всё не промокло и не заплесневело. А потом, покончив с плотницкими заботами, можно и другими делами заняться: ягоду поискать, грибов на сушку набрать — сейчас самая пора.
Утром, встав вместе с солнышком, Игнат перекрестился на красный угол, взвалил на плечи видавший виды рюкзак, закинул за плечо верную винтовку и отправился в путь. Утро было тихое, прозрачное, солнце, поднимаясь всё выше, постепенно обсушило мокрую траву, кусты и деревья, унизанные каплями дождя.
За день охотник проделал чуть больше половины пути. Переночевал возле костра под вековой елью, подложив под бок лапник. С первыми лучами солнца снова зашагал дальше. Хорошо шагается утром. Воздух свеж и прозрачен, грудь дышит легко и свободно. Вскоре знакомая, едва заметная таёжная тропинка, петляя меж замшелых стволов, вывела охотника к маленькому говорливому ручью. До избушки оставалось рукой подать.
Но тут Игнат заметил неладное. На небольшом бугорке, у самого берега, темнело давно потушенное кострище, а рядом валялась подстилка, наломанная из веток ёрника. «Кто же ночевал тут?» — с удивлением подумал охотник, нахмурившись. Хотя мало ли кто шастает теперь по тайге, это не в диковину. Но на душе, против обыкновения, стало как-то неспокойно. Словно холодная рука сжала сердце, предчувствие какой-то беды. Поправив сползающий ремень винтовки, Игнат ускорил шаг и заспешил к своему зимовью.
Первое, что увидел охотник, подходя к избушке, заставило его замереть на месте. К лабазу — его надёжному хранилищу — была прислонена лестница, а двери его были распахнуты настежь, словно немой крик о помощи. Когда Игнат подошёл ближе и заглянул внутрь, в глазах у него потемнело от гнева.
Хранилище было пусто. Совершенно пусто. Неведомый вор, бессовестный и подлый, унёс всё самое необходимое и ценное для охотника: капканы, снаряжение, подчистую выгреб все продукты, не побрезговав даже мешочком соли и сахара. «Ну, сволочь! — выдохнул Игнат сквозь стиснутые зубы, желваки заходили на его скулах. — Догоню! Не уйдёшь от меня, паскуда!»
От лабаза отчётливо просматривались следы резиновых сапог. Они вели прочь от зимовья, пересекали маленький ключ, но сразу же за песчаным бугорком терялись в густом подлеске. Охотник растерянно остановился, но, сделав по взгорку широкий круг, словно гончая, берущая след, вновь наткнулся на знакомый отпечаток. Следы вели в сторону реки Большой, к скалистому прижиму. Значит, у вора была лодка, и он направлялся к ней.
Выше по руслу был узкий перекат, где на лодке нипочём не пройти, а перед прижимом было удобное место, где и сам Игнат не раз оставлял свою посудину. Это место он знал как свои пять пальцев. Охотник заспешил. Сначала шёл быстрым, размашистым шагом, потом, подгоняемый страхом упустить негодяя, и вовсе побежал.
Долго, до самого вечера, преследовал охотник вора по таёжной чаще. Пот заливал глаза, разъедая их солью, дыхание сбивалось со свистом, ветки деревьев и кустов безжалостно хлестали по лицу, оставляя кровавые полосы, но Игнат продолжал погоню, не чувствуя боли. Вокруг всё зеленело, шумело, дышало сыростью и жизнью. Корни извивались под ногами, подстилка из хвои проминалась, тайга словно ревела от его шагов.
Солнце скатилось к горизонту и садилось в большую, зловеще-чёрную тучу. Та, показавшись из-за зубчатой стены леса, стремительно разрослась, посверкивая змеистыми вспышками молний и глухо громыхая далёким громом. Надвигалась гроза, и это было видно даже слепому. Сильный порыв ветра, словно невидимый великан, пронёсся по вершинам деревьев, заставляя их стонать и гнуться. Зашумела, заволновалась тайга, словно живой организм. Огромная грозовая туча, клубящаяся иссиня-чёрными и свинцово-белыми завихрениями, стремительно приближалась. В воздухе отчётливо запахло озоном.
Игнат понимал: если сейчас хлынет ливень, вода в один миг смоет все следы и беглеца ему уже не догнать. Но тут в небольшом просвете леса охотник заметил маячившую впереди фигурку человека с туго набитым, раздувшимся рюкзаком за плечами. Картина разграбленного лабаза вновь вспыхнула в голове Игната, и в сердце разожгла неистовый гнев, какого он не испытывал никогда. Этот гнев, словно горький допинг, прибавлял ему сил. Охотник с ещё большей ненавистью стал настигать беглеца. Расстояние между ними начало сокращаться.
Но и вор заметил погоню. Он понимал, что с тяжёлым рюкзаком, полным краденого добра, ему не уйти от охотника. Однако впереди тропа круто уходила вверх по сопке, скалой обрывающейся в реку, а потом ныряла в таёжные дебри, где в кромешной тьме и под шум дождя он спокойно скроется. Вор медленно, но верно начал подниматься. Из последних сил Игнат рванулся, пытаясь догнать его до подъёма, но не успел. И тут охотник совсем забыл про свою лайку.
Буран, верный пёс, почуяв ярость хозяина, выскочил вперёд и стремглав помчался за беглецом. Собака, словно разумный человек, поняла: хозяин преследует врага, и этого врага нужно во что бы то ни стало задержать. Их разделяло около ста метров, когда беглец, оглянувшись и заметив стремительно нагоняющую его собаку, быстро вскинул ружьё и, почти не целясь, выстрелил. Игнат услышал сухой треск выстрела и увидел, как его лайка, жалобно завизжав, кубарем скатилась с бугра в песчаную промоину.
«Ах ты, гад!» — не своим голосом закричал охотник, чувствуя, как к горлу подступает ком, как дрожит от гнева каждый мускул его тела. Он пробежал ещё несколько шагов и остановился, поняв, что вора ему уже не догнать. Тело его трясло. В ушах шумела кровь.
А гроза настигла их. С небес обрушились первые, тяжёлые, словно свинцовые горошины, капли дождя. Вокруг, разрывая небо в клочья, засверкали ослепительные молнии. Почти сразу же над самой головой загрохотал гром такой силы, что задрожала земля. В отчаянии, почти теряя рассудок от гнева и боли за собаку, Игнат вскинул винтовку и прицелился в удаляющуюся фигурку вора.
Но то, что случилось в следующий миг, заставило охотника окаменеть. Последнее, что увидел Игнат, это то, как на месте фигурки человека вдруг вспыхнул ослепительно-белый, нестерпимый для глаз столб огня, словно само небо обрушилось на землю. А чуть выше по склону сопки с ужасающим треском рухнул, расщеплённый в мелкие щепки, старый кедр-великан. Страшный удар грома оглушил охотника, вдавил его в землю, лишив на мгновение и слуха, и зрения.
Через несколько секунд, показавшихся вечностью, Игнат пришёл в себя. В ушах стоял непрерывный звон, перед глазами плыли радужные круги. Но первая его мысль была о собаке. Забыв обо всём, он бросился вниз по склону, туда, где только что исчез его верный пёс. Слабое, жалобное повизгивание послышалось из небольшой ложбинки. Мокрый, перепачканный песком и кровью, Буран лежал на боку и тихо скулил, подняв на хозяина полные боли и преданности глаза.
Игнат, чувствуя, как слёзы смешиваются на его лице с каплями дождя, осторожно взял тяжёлую, обмякшую лайку на руки и, шатаясь, побрёл в сторону своего зимовья. А вокруг бушевала гроза. Сильные порывы ветра били в спину, словно стараясь помочь, но охотник упрямо шёл, прижимая к груди своего верного друга.
Только глубокой ночью, измотанный и весь промокший до нитки, выбившийся из сил, с мокрой раненой собакой на руках, Игнат добрался до своей избушки. Первым делом он растопил печурку. При свете керосиновой лампы, дрожащими руками осмотрел своего Бурана.
К счастью, рана оказалась не столь серьёзной, как он опасался. Лишь одна картечина попала собаке в правое плечо и вышла по мякоти, не задев кость. Рана слегка кровоточила, но жизни пса ничего не угрожало. Промыв её чистой водой, присыпав табаком и наложив тугую повязку, Игнат, обессиленный, присел на лежак.
А утром, когда гроза прошла и вышло солнце, охотник услышал стук в дверь своей избушки. На пороге стоял молодой человек в рваной одежде, весь в шрамах и ожогах. Его лицо было обгорелым с одной стороны, волосы опалены. Это был вор.
«Молю вас, — прошептал незнакомец, едва держась на ногах, — я хотел только добраться до города. У меня больна жена, нужны деньги на лекарства. Я потерял работу, голодал… Молния поразила меня во время вашей погони. Я чудом выжил. Это — знак Божий. Я всё верну». Слёзы текли по его обгорелому лицу.
Игнат долго молчал, глядя на своего врага. Потом вспомнил о раненой собаке, о разграбленном лабазе, о гневе, который пожирал его душу. Но он вспомнил и о законе тайги — законе, который говорит: спасённый в беде должен помочь другому. Охотник молча указал ему на стол, где лежал хлеб, рыба и чай.
«Ешь, — сказал только Игнат. — А потом расскажешь про свою жену».
Закон тайги восторжествовал. Не закон мести и гнева, а закон милосердия и братства.