В шестьдесят лет она проснулась рано и поставила на стол пять чашек.
Красивые, с синим ободком, ещё мамины. К ним специально купила новые салфетки — ездила в магазин, выбирала. Себе, сыну Артёму, дочери Даше, её мужу, внуку Лёшке. Расставила. Посмотрела. Ждала.
Артём позвонил в восемь, когда заваривался чай.
— Мам, с днём рождения! Ну, как ты там?
Голос бодрый, но слишком быстрый. Такой бывает, когда человек уже мысленно опаздывает.
— Стол накрываю. Вы когда с Дашей приедете?
Пауза. Она всё поняла ещё до того, как он заговорил.
— Мам, прости. У меня проект горит, завал. Если не сдам на следующей неделе — штрафные санкции. Даша, кажется, тоже не сможет. У неё Лёшка приболел.
— Понимаю, — сказала она. — Работа важнее.
— Мам, ну ты чего? Я не специально.
— Конечно. Я всё понимаю.
Попрощались. Телефон лёг на стол. Через полчаса позвонила Даша — у Лёшки тридцать восемь, не может оставить.
— Ты не обижаешься?
— Нет. Что ты. Ребёнок важнее.
Написала Артёму: «Может, всё же на часок?» Он прочитал. Через минуту: «Мам, правда, никак. Потом позвоню».
Потом. Это слово звучало всё чаще в последние годы. Потом приедем. Потом поговорим. «Потом» откладывалось на месяцы, пока не превращалось в пустоту.
В половине второго она убрала со стола чашку Артёма. Потом Дашину. Потом мужа. Потом Лёшкину. На столе осталась одна — её.
Одна чашка. Одна она.
Заплакала. Не навзрыд — просто слёзы потекли, и она их не вытирала. Сидела на стуле, сложив руки на коленях, пока за окном не начало темнеть.
Думала о том, как когда-то в этой квартире было шумно. Артём гонял мяч по коридору, Даша пела в ванной, муж вечно гремел инструментами. Тогда мечталось о тишине. Хоть бы час. Теперь тишины стало столько, что в ней можно было утонуть.
Муж — в пансионате. Уже восемь лет, после того как ему стало плохо с сердцем. Он не узнаёт её. Когда приходит — смотрит сквозь, иногда вежливо улыбается. Тридцать четыре года прожили вместе, а теперь она для него просто женщина с яблоками.
Думали: выйдут на пенсию, будут сидеть на даче, пить чай из самовара, нянчить внуков. Ничего этого не случилось. Дача продана. Самовар стоит в буфете, почерневший от времени. Внука видит раз в полгода.
Встала. Подошла к буфету. За стеклом — чашки, которые убрала утром. Фотографии: Артём в первом классе с гладиолусами, Даша с бантом, щербатая. Они с мужем у моря — молодые, загорелые, счастливые.
Смотрела на эти лица. Думала: когда всё изменилось? Когда дети перестали приезжать не потому что далеко, а потому что незачем? Когда её голос в трубке стал для них обязательным ритуалом, а не радостью?
Для них «быть рядом» — это смайлик в мессенджере. Для неё — это когда сидят за одним столом и тянутся за добавкой.
Пирог с яблоками и корицей стоял на подоконнике — испекла накануне по маминому рецепту. Артём в детстве его обожал. Говорил: «Мам, пеки побольше, а то мне не достанется». Теперь ему не достаётся уже одиннадцатый год подряд.
И тут позвонили в дверь.
Сердце колотилось так, будто не шестьдесят, а двадцать. Бросилась к двери, не посмотрев в глазок. Распахнула.
На пороге стояла Раиса.
Раиса с третьего этажа. Познакомились шесть лет назад — той стало плохо в подъезде, соседка вызвала скорую, поехала в больницу. Перелом шейки бедра. Носила ей продукты, лекарства. Так и сдружились.
Сейчас Раиса стояла с пирогом в руках — настоящим, домашним, с поджаристой корочкой, прикрытым чистым полотенцем.
— С днём рождения, милая моя. Ты говорила, что у тебя юбилей. Вот, испекла. Не побрезгуй.
Соседка стояла и хлопала глазами.
— Раиса… спасибо. Заходи.
Прошли на кухню. Раиса увидела скатерть, салфетки.
— Ты стол накрыла. Ждала кого-то?
— Ждала, — сказала она. — Да не дождалась.
Раиса кивнула понимающе. У неё у самой двое: сын в Израиле, дочь в Хабаровске. Видятся раз в два года. Эту тишину она знала не хуже.
Поставила чайник. Нарезала Раисин пирог.
На верхней корочке была надпись, выведенная кремом: «С днём рождения». Буквы кривоватые, «Д» поехало влево, «Я» расплылось. Но видно — человек старался.
— Ты сама писала?
— А кто ж ещё? — усмехнулась Раиса. — У меня внучка есть, но она в Хабаровске. Далеко. Пришлось самой.
Смотрела на эту надпись — и к горлу подступало. Вот оно. Единственное поздравление за весь день, которое было не в телефоне, а вживую. Не смайлик, не открытка. Пирог с кривоватой надписью.
Пили чай, говорили. Раиса рассказала, как в прошлом году ждала сына на день рождения — он купил билет, а за день позвонил: «Мам, не получается, завал на работе». Она так же убрала лишнюю чашку и села у окна.
— И что ты сделала? — спросила она.
— А что тут сделаешь? Поплакала. Потом вытерла слёзы и пошла в магазин. Купила себе торт. Сама свечки задула.
Помолчала.
— Понимаешь, Лида, — сказала Раиса, помешивая чай, — дети — они как птицы. Улетают. Так и должно быть. Если бы не улетели — мы бы волновались, что что-то не так. А они улетели. Значит, мы всё правильно сделали.
— А мы? Что делать нам?
— А нам — друг к другу прибиваться. Вот как сейчас.
Она говорила это просто, без пафоса. Просто констатировала факт. И от этой простоты стало легче.
За окном стемнело. В кухне горел свет, отражаясь в тёмном стекле. Две женщины сидели как два пассажира в ночном поезде — едут неизвестно куда, но хотя бы не одни.
— А я сегодня весь день злилась, — сказала она. — На Артёма, на Дашу. На мужа, что не помнит меня. На жизнь.
— И как?
— Устала. Злость сил много забирает.
Раиса кивнула.
— Я тоже раньше злилась. А потом подумала: они же не назло. Просто живут. И мы живём. Только по-разному.
Смотрела на неё — худую, жилистую, с морщинками-лучиками у глаз. Она пережила войну ребёнком, перестройку, потерю мужа, отъезд детей. И сидит, пьёт чай, и в глазах не обида — спокойствие. Как будто уже всё поняла про эту жизнь и приняла как есть.
— Раиса, а тебе не страшно остаться совсем одной?
— Страшно. Конечно, страшно. Но я себе говорю: пока ноги ходят, пока руки тесто месят — живу. А что дальше — не нам решать.
Раиса допила чай и поднялась. Уже взялась за ручку двери — обернулась.
— Лид, а пирог-то доешь. Он с яблоками, как ты любишь.
— Откуда знаешь?
— А ты в прошлом году, когда угощала, сказала. Я запомнила.
Ушла.
Соседка стояла в прихожей и смотрела на закрытую дверь.
Пирог с яблоками. Она запомнила.
Вернулась на кухню. Чашки — её и Раисина — стояли напротив друг друга. Убирать не стала. Пусть постоят. Взяла кусок Раисиного пирога — он был не такой пышный, яблоки нарезаны крупновато. Но тёплый. Не только потому что из духовки.
И тогда снова заплакала. Но это были другие слёзы — не те, что утром, когда убирала чашки в буфет. Не горькие, не злые. Тёплые. Как будто внутри что-то оттаяло.
Дети — как птицы. Улетают. Это горько, но правда. Но есть и другие птицы — те, что живут в соседнем дворе и иногда залетают на огонёк. И это тоже семья. Не по крови — по выбору.
Утром пришло сообщение от Артёма: «Как вчера прошло?»
Улыбнулась. Написала: «Хорошо. Ко мне Раиса приходила. Пирог принесла».
«Кто?»
«Соседка с третьего этажа».
«Ну и отлично. Перезвоню вечером».
Положила телефон. Заварила чай. Не стала ждать. Просто налила, накрыла полотенцем. В форточку тянуло сыростью и свежестью. Где-то пела птица — невидимая, но громкая.
Допила и встала.
Сегодня испечёт пирог — с яблоками и корицей. Отнесёт Раисе. Без повода. Просто так.
Потому что теперь есть к кому пойти. И кого позвать.