— Ты с ней давно?
Муж смотрел в окно. Отвечал, не оборачиваясь.
— Несколько месяцев.
— Ты её любишь?
Арина сделала ударение на «её».
Гена, наконец, повернулся к жене лицом.
— Арин, мне ужасно стыдно. Я очень подло поступил, я знаю это. Я старался справиться с этим, когда почувствовал, что во мне происходит что-то не то. Всеми силами старался противостоять, хотел оживить наши отношения, хотел начать чувствовать это к тебе, а не к ней—
— Я спросила: ты любишь её?
Он потупил взор.
— Я не знаю.
Это ударило наотмашь.
«Не знаю» — повторила она про себя. Значит, это точно не просто случайность. Это отношения, чувства, возможно, планы. Когда человек говорит «не знаю» о женщине, с которой изменял жене, это значит очень много. Это значит — знает.
— Но меня ты не любишь точно, — подвела итог Арина. — Раз как ни старался, заменить её мною не вышло.
Она поджала губы. Изо всех сил старалась не взорваться на крик и слёзы, в то время как внутри всё задрожало.
— Я просто не знаю, как жить дальше…
— Ты не знаешь? А кто теперь должен знать? Я? Снова я?
— Арин… я просто устал. Устал, что у тебя на первом месте ребёнок, работа, но только не я.
— А твоя новая пассия безработная и будет смотреть тебе в рот целыми днями?
— Да при чём тут она?
— Действительно, при чём тут твоя любовница! Может, при том, что стоило сначала высказать мне всё это и уйти, а потом уже искать место, куда спрятаться?
— Я виноват, не отрицаю. Да, стоило сделать именно так. Но не хватило мне духа. А потом в какой-то момент начало казаться, что вот — выход. Там мной интересуются, слушают, ставят мои интересы выше своих.
— Ген, я прекрасно тебя поняла, — лишь пожала плечами Арина. — Не смею задерживать.
— И что, всё? Ну поори на меня! Ударь! Выплесни всё, что у тебя внутри!
— Зачем? Это ровным счётом ничего не изменит.
Она говорила совершенно холодно.
— Я просто не понимаю, почему ты не ушёл, когда понял, что всё внутри тебя ко мне перегорело. Вместо этого пытался заштукатурить дыры любовницей.
— Я знаю, — согласно покачал головой Гена. — Я знаю. Может, я просто хотел сохранить семью ради Сони.
— Давай на этом и закончим. Нет смысла что-то ещё обсуждать. Да и желания.
— Арина… может…
— Нет, Ген. Уже не может.
Он ушёл в тот же вечер.
Не хлопнул дверью — просто закрыл её тихо, как закрывают, когда уже всё решено и нечего добавить.
Арина сидела на кухне.
Соня спала в детской. Из-за двери было слышно ровное дыхание дочери.
Внутри всё клокотало — боль, отчаяние, ревность — и одновременно такая странная тишина, будто шторм уже прошёл и осталось только разгребать.
Она долго думала, сможет ли простить. Прокручивала варианты — как это бывает, когда ещё не знаешь ответа и ищешь его в любых мелочах: в том, как он смотрел, как говорил, как молчал.
А он не попросил прощения.
Он сказал «может».
Это слово она запомнила. Не «прости», не «я хочу остаться», не «я был неправ». Просто «может» — выдавленное из себя, как будто он сам не знал, чего хочет, и предлагал ей решить за него. Как всегда.
Арина встала. Собрала чашки со стола. Вымыла их.
Потом вернулась в гостиную, взяла плед и легла на диван. За окном было темно. Соня дышала ровно.
Утром она позвонила подруге — не плакать, просто предупредить. Потом позвонила маме. Потом — юристу.
Не потому что была сильной. А потому что другого варианта не осталось.
Гена звонил несколько раз в первые дни. Она брала трубку, говорила коротко — о Соне, о документах, о том, кто когда забирает. Голос её был ровным. Это давалось тяжелее всего остального — держать голос ровным, пока внутри всё дрожит.
Однажды он сказал:
— Арин, я не думал, что ты так отреагируешь.
Она помолчала.
— Как именно?
— Ну. Вот так. Холодно. Без скандала.
— А ты хотел скандал?
Он не ответил.
— Скандал, Ген, это когда есть за что бороться, — сказала она. — А ты сам всё объяснил. «Не знаю». Помнишь? Ты не знал, любишь ли её. А меня ты не любишь точно — раз говорил «может» вместо «прости».
Она положила трубку.
Потом сидела и смотрела в стену. Соня пришла из своей комнаты, залезла к ней на колени, ткнулась носом в плечо.
— Мам, ты грустная?
— Немного.
— Из-за папы?
— Да.
Соня помолчала. Потом сказала деловито:
— Я тебя поцелую, и тебе станет лучше.
Поцеловала — громко, в щёку.
Арина засмеялась. Первый раз за эти дни.
Она не знала, как всё сложится дальше. Не знала, когда станет легче. Но знала одно: она не будет бороться за человека, который сам не знает, хочет ли он остаться.
Это слишком высокая цена. Даже за тридцать лет вперёд.
Даже за всё.