Нина приехала раньше всех.
Поставила на стол кутью, сняла пальто, повесила на гвоздь у двери — на тот самый, где всегда, наверное, висела Колина куртка. Куртки уже не было. Кто-то убрал.
Квартира была Светина. Это Нина помнила всегда, даже когда старалась не думать: Коля ушёл к Свете, когда Нине было тридцать восемь, а дочке Иринке — двенадцать. Ушёл тихо, как уходят люди, которые давно решили, но долго откладывали. Оставил ключи на комоде и записку в три строки. Нина записку сожгла в тот же вечер над раковиной и не пожалела.
Прошло семнадцать лет.
Света вышла из кухни с полотенцем в руках. Маленькая, круглолицая, в чёрном свитере с вытянутым воротом. Нина всегда представляла её иначе — выше, острее.
— Вы рано.
— Автобус пришёл раньше.
— Садитесь. Чай поставила.
Нина села у окна. На подоконнике три кактуса и фотография в рамке: Коля лет пятидесяти, в светлой рубашке, смотрит куда-то мимо объектива. Нина не помнила такого Колю. Она помнила другого — того, что ел суп стоя у плиты и терял очки в диване.
— Иринка не приедет? — спросила Света из кухни.
— Приедет. Попозже.
— Она звонила мне. Перед похоронами.
— Знаю.
Нина не знала. Но говорить об этом не стала.
Света принесла две чашки, поставила между ними блюдечко с печеньем. Сахарница была та самая — белая, с голубой каймой. Нина купила такую же в девяносто четвёртом, разбила через год, купила снова. Может, у Светы тоже вторая.
— Остальные к двенадцати, — сказала Света. — Его сестра с мужем, Пашка с работы.
— Пашка — это который Короленко?
— Он самый.
— Коля его не любил.
Света усмехнулась уголком рта.
— Я знаю. Но Пашка сам напросился.
Они помолчали. За окном шёл мелкий октябрьский дождь, такой, что непонятно — идёт или уже перестал.
— Он болел долго? — спросила Нина.
— Три года. Сначала тихо, потом — нет.
— Он мне не говорил.
— Он вообще не любил говорить про болезни.
— Это да.
Нина взяла чашку. Чай был крепкий, почти чёрный — Коля всегда заваривал так, что ложка стояла. Видимо, Света переняла.
— Таблетки пил? — спросила Нина, сама не зная зачем.
— Пил. Я раскладывала по дням, иначе забывал.
— Я тоже раскладывала. Тогда ещё, когда у него давление началось. Он всё равно забывал.
Света поставила чашку.
— Нина Васильевна.
— Нина.
Пауза.
— Нина. Я не знаю, как вам это говорить. Но он про вас думал. Не мне говорил — я сама видела. Иногда смотрел куда-то и молчал, а потом спрашивал про Иринку. Я понимала, что не только про Иринку.
Нина смотрела в чашку.
— Это давно было.
— Не так давно.
— Всё равно.
За окном дождь усилился. Кактусы на подоконнике стояли ровно, аккуратно — видно, что за ними следят.
— Вы его любили? — спросила Нина. Не с обидой, просто спросила.
Света не ответила сразу.
— По-своему. Он был сложный.
— Знаю.
— Упрямый.
— Очень.
— Когда болел, злился на всех. Потом просил прощения, но так, чтобы не совсем прямо.
— Бормотал что-нибудь в сторону?
— Именно.
Нина засмеялась — коротко, через нос, как смеются, когда смешно и не смешно одновременно. Света тоже.
Потом обе замолчали и смотрели в свои чашки.
В дверь позвонили. Первые гости — Колина сестра с мужем, с пакетами, с зонтиком, с шумом с порога: «Ой, как тут добраться, пробки, дождь».
Нина встала помочь принять пальто.
За столом потом сидели девятеро. Говорили о Коле — кто что помнил, кто как с ним работал, кто куда с ним ездил. Нина сидела на краю, у окна, и иногда добавляла что-нибудь. Света сидела напротив и иногда смотрела на неё — не враждебно, просто.
Пашка Короленко говорил громче всех и слишком часто произносил «Коля бы сказал». Нина терпела. Света один раз перебила его тихо: «Коля бы как раз промолчал». Все засмеялись, и Нина вместе со всеми.
Иринка приехала к двум. Вошла, увидела мать, потом Свету — и на секунду замерла у порога, как замирают, когда не знают, какое лицо сделать.
— Садись, — сказала Нина. — Суп ещё горячий.
Иринка села. Свете кивнула. Та кивнула в ответ.
Больше ничего особенного в тот день не произошло.
К четырём разошлись. Нина помогла убрать со стола — сама взяла тарелки, Света не возражала. Мыли молча, только иногда одна говорила «вот сюда» или «это в шкаф», и другая кивала.
У двери Нина надела пальто, взяла сумку.
— Фотографий у вас, наверное, много осталось, — сказала она.
— Много.
— Если найдётся, где Иринка маленькая — Коля много снимал тогда — можно нам?
Света посмотрела на неё.
— Поищу.
— Не срочно.
— Я позвоню.
Нина кивнула. Вышла на лестничную площадку. Дверь за ней закрылась — без хлопка, мягко.
Автобус ждать пришлось долго. Нина стояла под козырьком остановки и думала о том, что семнадцать лет она представляла эту женщину — как она выглядит, как говорит, злая ли, мягкая ли. И всё время выходило не так.
Телефон завибрировал. Иринка: «Мам, ты как?»
Нина написала: «Нормально. Еду».
Потом подумала и добавила: «Она нормальная».
Иринка ответила через минуту: «Я знаю. Я с ней говорила».
Нина убрала телефон.
Автобус пришёл старый, тёплый, с запотевшими окнами. Она села у прохода и закрыла глаза — не спать, просто не смотреть никуда несколько минут.
Кактусы на подоконнике стояли ровно.
Кто-то за ними следил.