— Мариночка, не обижайся, но Ларисе нужнее.
Записка белела в щели между створкой ворот и столбом. Над ней — новый замок с лазерной насечкой. Мой старый «крабик», который я сама смазывала каждую весну, валялся в пыли. Перекушенный болгаркой.
Я стояла с пакетами сортовой гортензии в руках и смотрела на это.
— Марин, ты чё ли? — из-за соседского штакетника вынырнула Нюра. Вечная кружка с чаем, в глазах азарт. — Так они ж вчера тут хозяйничали. И Петровна, и Лариска с мужем. Лариска всё твой гарнитур в беседке ощупывала, задыхалась от восторга: «Ой, как мы тут летом сидеть будем!» А Петровна подпевала: «Всё готовое, заезжай и живи, Марина каждый сантиметр вылизала».
Я посмотрела на свои руки. Мозоль на указательном пальце — от секатора. Ногти, которые месяц не видели маникюра из-за весенней высадки.
Десять лет.
Десять лет я вбухивала сюда каждую премию. Навоз по пятнадцать тысяч за машину. Немецкий насос. Теплица за сорок пять. Окна с терморазрывом — каждое по восемнадцать.
Я села в машину и позвонила свекрови.
— Алло, Мариночка? Ой, я забыла предупредить…
— Галина Петровна, что за записка? Почему замок сменён?
На том конце вздохнули. Тяжело, по-мученически.
— Ну ты же понимаешь, деточка. У Лариски кредит. А дача на меня записана. Я мать, должна помочь. Лариска перекупила чисто символически. Оформили уже. Ты же добрая, Мариночка. А Ларисе нужнее. Не будь мелочной, мы же одна семья.
— Одна семья? Галина Петровна, я за эту семью десять лет спину горбила.
— Дача моя по документам! — голос свекрови мгновенно стал жёстким. — Имею право. А вещи твои Лариска в гараж вывезет. Если не забудет.
В трубке пискнуло. Сбросила.
Я сидела и слушала, как остывает двигатель.
Хорошо. Раз Ларисе нужнее — пусть пользуется тем, что принадлежит ей. А ей здесь принадлежит только голая земля и старый гнилой сарай образца четырнадцатого года.
Грузовое такси приехало через час. Двое парней в заляпанных штанах молча смотрели, как я перелезаю через забор.
— Хозяйка, мы чё, дом обносим? — спросил тот, что постарше.
— Мы забираем моё имущество, Серёжа. Есть чеки. Накладные на конструкции. Работаем быстро.
Я достала из сумки синий кейс. Мой верный японский шуруповёрт — купила сама, когда поняла, что дождаться от мужика прикрученной полки это как дождаться снега в июле.
Первый саморез из петли двери. Второй. Дверь с терморазрывом мягко подалась.
— Слышь, хозяйка, а если органы вызовут?
— Пусть вызывают. У меня на каждый гвоздь квитанция. А у них — только голые стены.
Мы снимали окна. Пластик сопротивлялся, монтажная пена хрустела. Я сама подрезала её ножом, обдирая пальцы.
Потом теплица. Сорок пять тысяч. Поликарбонат «премиум». Болты закисли, шестигранник проворачивался, ладонь горела.
— Да ну её, хозяйка. Оставь, замучаемся.
Я молча взяла WD-шку, пшикнула на ржавую резьбу.
— Я вывезу всё до последнего гвоздя. Крути.
Серёжа посмотрел на меня. С уважением или со страхом — не знаю. Но взялся за ключ.
Теплицу разобрали за два часа. Поликарбонат упаковали в рулоны, профили связали стяжками. Потом насос — немецкий, с документами, купленный три года назад на майские. Потом садовые фонари вдоль дорожки — каждый откручивала сама, потому что Серёжа уже смотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят на людей, с которыми лучше не спорить.
Гарнитур из беседки — тот самый, которым задыхалась от восторга Лариска — грузили аккуратно, в плёнку. Восемнадцать тысяч, привозила из Икеи на своей машине, сиденье пришлось сложить.
Нюра стояла у штакетника всё это время. Уже с другой кружкой.
— Марин, а насос-то зачем? Земля без воды…
— Земля Лариськина, — ответила я, не оборачиваясь. — Пусть сама думает про воду.
Около четырёх позвонила Галина Петровна.
— Мариночка, мне соседи звонят, говорят, ты там что-то… разбираешь?
— Забираю своё.
— Как своё? Это же дача! Нельзя так!
— Можно, Галина Петровна. У меня накладные на каждый элемент конструкции. Окна куплены мной и установлены за мой счёт. Теплица — моя. Насос — мой. Если хотите оспорить — добро пожаловать в суд.
— Ты оставишь дом без окон?!
— Я заберу свои окна. Что было до них — проёмы с деревянными рамами — осталось нетронутым. Деревянные рамы ваши, Галина Петровна.
Пауза была долгой.
— Ты с ума сошла, — сказала свекровь наконец. Тихо, без патоки.
— Нет, — ответила я. — Я просто перестала быть доброй Мариночкой.
Лариска приехала, когда мы грузили последнее. Выскочила из машины, огляделась — и лицо у неё вытянулось так, что Нюра за штакетником даже привстала на цыпочки, чтобы лучше видеть.
Три оконных проёма с выщербленными откосами смотрели в майское небо пустыми глазницами. Из беседки торчали болты — следы от гарнитура. Там, где стояла теплица, белел ровный квадрат примятой травы.
— Что это? — сказала Лариска, обращаясь, кажется, к воздуху.
— Это твоя дача, — ответила я, закрывая борт грузовика. — Земля хорошая. Сарай крепкий. Всё готовое, заезжай и живи.
Лариска открыла рот. Закрыла.
— Я… я маме позвоню!
— Звони.
Я кивнула Серёже, он завёл двигатель.
Уже на трассе, когда поселок остался позади, Серёжа покосился на меня.
— Слушай, хозяйка. А куда ты теперь всё это?
Хороший вопрос. Три окна, теплица, насос, гарнитур, фонари, рассада в пакетах, которую я так и не успела посадить. Стопка документов и квитанций на каждую позицию.
— У подруги участок, — сказала я. — Пока туда. А потом посмотрим.
— А жалко не было? Десять лет там.
Я посмотрела в окно на мелькающие берёзы.
— Жалко было восемь лет, — сказала я. — Пока ещё надеялась. А потом перестало.
Подруга Ирка встречала нас у своих ворот и охала на каждую позицию, которую выгружали на её участок.
— Господи, Марин, ну они и твари. — Она обняла меня, потом отстранилась и посмотрела на мои руки. — Пальцы ободрала.
— Зато окна целые.
Ирка засмеялась. Потом я тоже.
Мы разгрузили всё до темноты. Серёжа с напарником уехали с хорошими чаевыми и, кажется, с историей, которую будут рассказывать долго.
Мы с Иркой сидели у неё на веранде, пили чай, и я смотрела на аккуратно упакованные рулоны поликарбоната, на три окна, прислонённые к забору, на ящики с рассадой.
— И что дальше? — спросила Ирка.
— Дальше? — я подумала. — Найду участок. Небольшой, но мой. Поставлю теплицу. Вкопаю насос. Посажу гортензии.
— И окна вставишь?
— И окна вставлю.
Ирка кивнула.
— Знаешь, что самое смешное? — сказала я. — Лариска мечтала, как они там летом сидеть будут. В беседке, на моём гарнитуре. Всё готовое, заезжай и живи.
— И?
— И теперь у неё есть участок, старый сарай и три дыры вместо окон.
Мы помолчали.
— Справедливо, — сказала Ирка наконец.
— Справедливо, — согласилась я.
За забором Иркиного участка темнело майское небо. Пахло влажной землёй и молодой травой.
Завтра надо было искать участок.
Но это уже завтра.