На последней грядке с томатами лежал надувной розовый фламинго. Прямо на рассаде, которую Лена высаживала вчера. Рядом валялся мангал, из которого на идеальный чернозём высыпались серые угли.
Лена опустила пластиковое ведро на дорожку. Ручка больно врезалась в ладонь.
Из открытого окна гремела музыка. Пахло жареным мясом, перегаром и дешёвым вишнёвым табаком. На крыльце — незнакомые женские босоножки и растоптанные мужские кроссовки.
Дверь распахнулась. На пороге Даша. В руках золовка держала Ленину любимую садовую кружку с жёлтыми подсолнухами.
— О, Ленка приехала. А мы тут сезон открываем.
Лена шагнула к крыльцу. Взгляд скользнул по раздавленным стеблям помидоров.
— Что здесь происходит?
— Отдыхаем. Мой дом, имею право.
— Твой?
— Уже не принадлежит.
Даша скрылась в доме. Вернулась с двумя листами бумаги, бросила на стол.
— Смотри. Только руками грязными не лапай.
Лена развернула выписку из Росреестра. В графе «Собственник» чёрное по белому: Дарья Андреевна. Дата смены прав — полтора месяца назад.
Внутри что-то щёлкнуло и намертво закрылось замком.
— Полтора месяца, — произнесла Лена.
Полтора месяца назад она привозила сюда перегной. Два мешка по сорок килограммов, сама тащила от калитки, потому что муж Серёжа был занят. Полтора месяца назад она ставила парник над перцами. Полтора месяца назад Антонина Петровна сидела на веранде, пила чай и спрашивала, когда взойдут огурцы.
Лена сложила выписку. Аккуратно, по прежним сгибам.
— И Серёжа знал?
Даша пожала плечами.
— Мамино решение. Она мать, имеет право.
— Где сейчас Антонина Петровна?
— В городе. Почему?
Лена не ответила. Достала телефон, набрала номер мужа. Гудки шли долго. Серёжа взял трубку — по голосу слышно, что ждал звонка.
— Лена, я хотел тебе сказать…
— Ты знал.
Молчание.
— Мама приняла решение. Я не мог ей…
— Серёжа, я не спрашиваю, мог ли ты. Я спрашиваю: ты знал.
— Да.
Она убрала телефон.
Даша стояла на крыльце и наблюдала — с тем выражением, с которым наблюдают за человеком, который сейчас заплачет или закричит. Ждала одного из двух.
Лена не сделала ни того ни другого.
Она пошла в сарай. Открыла дверь, огляделась. Инструменты на стеллаже — её. Купленные на её деньги, с её чеками. Немецкие грабли. Японский секатор в чехле. Насос — тот самый, который она выбирала три часа в магазине, сравнивая характеристики. Шланги. Фонари вдоль дорожки — дорогие, на солнечных батареях, она привезла их из Москвы в прошлом августе.
Лена достала телефон и позвонила в грузовое такси.
— Машина с грузчиками, срочно. Адрес — диктую.
Даша появилась в дверях сарая.
— Ты чего делаешь?
— Собираю своё.
— Это всё на даче, значит, моё.
— Нет. — Лена сняла со стеллажа японский секатор. — У меня есть чеки на каждый предмет. Если хочешь оспорить — добро пожаловать в суд. Там и поговорим о том, как твоя мама оформляла дарственную в тот день, когда я привозила сюда перегной.
Даша открыла рот. Закрыла.
Такси приехало через сорок минут. Двое парней молча смотрели на Лену, которая уже разложила вещи на три группы: точно моё, спорное, не трогаем.
— Начинаем с насоса, — сказала она. — Потом фонари. Потом инструменты.
— Хозяйка, а хозяйка дачи в курсе?
— Я в курсе. Это моё имущество, у меня документы. Если будут вопросы — вот номер телефона юриста, он в теме.
Парни переглянулись. Взялись за насос.
Даша звонила кому-то в доме, говорила громко, с возмущением. Потом вышла на крыльцо.
— Мама едет. Она тебе сейчас объяснит.
— Хорошо, — сказала Лена. — Буду здесь ещё часа полтора.
Антонина Петровна приехала через час. Вышла из машины с тем видом, с которым выходят люди, готовые к объяснению, которое всё расставит по местам.
— Лена, ты что тут устраиваешь? Это моё решение, я имею право распоряжаться…
— Антонина Петровна, — Лена не повысила голос. — Дача ваша. Я не спорю. Но насос — мой. Фонари — мои. Инструменты — мои. Парник над перцами — мой. Если хотите — вот чеки. — Она достала папку. — На каждую позицию.
Антонина Петровна посмотрела на папку. Потом на грузовиков, которые грузили коробки.
— Ты специально… ты мстишь…
— Я забираю своё. Это разные вещи.
— А грядки? А рассада, которую ты посадила?
Лена посмотрела на раздавленные помидоры. На розового фламинго, который до сих пор лежал на грядке.
— Рассаду Даша уже позаботилась убрать, — сказала она спокойно. — Можете оставить себе.
Антонина Петровна стояла и смотрела, как грузят её фонари — нет, не её, Ленины фонари — в кузов машины.
— Серёжа об этом знает?
— Серёжа знал о переоформлении полтора месяца. Значит, Серёжа справится и с этим.
Они грузили до вечера. Лена работала вместе с парнями, не стояла в стороне. Когда выносили последнее, Антонина Петровна сидела на крыльце и молчала. Даша давно ушла в дом.
У ворот Лена остановилась.
Оглянулась на участок. Восемь лет. Перегной, парники, рассада, фонари, насос, секаторы. Восемь лет выходных, которые она проводила здесь, пока Серёжа был занят.
— Лена, — тихо сказала Антонина Петровна с крыльца. — Может, поговорим?
— Не сегодня, — ответила Лена.
Она вышла за ворота. Грузовик тронулся.
Серёжа ждал её дома. Сидел на кухне, не включая света. Когда она вошла, встал.
— Лена…
— Не сейчас, Серёжа.
— Я должен был тебе сказать. Я понимаю.
— Да. Должен был.
Она прошла мимо него в комнату. Закрыла дверь. Села на кровати.
За окном темнело. Первый настоящий майский вечер, тёплый, с запахом молодой листвы.
Она думала о том, что завтра надо будет найти место для насоса. И для фонарей. И позвонить юристу — просто на всякий случай, уточнить несколько вещей.
А потом — найти участок. Небольшой. Свой.
Такой, где никто не придёт и не скажет, что это теперь чужое.
Телефон завибрировал. Антонина Петровна. Лена посмотрела на экран и убрала телефон в ящик тумбочки.
Завтра.
Сегодня — тишина. Просто тишина, и никаких объяснений.