Вера поняла, что забыла кошелёк, когда автобус уже отъехал от остановки.
Она выругалась себе под нос, вышла через две остановки и пошла обратно. До работы оставалось сорок минут, а дома без кошелька лежали и банковская карта, и пропуск.
Обычно в это время Вера уже не возвращалась.
Мать знала её расписание почти поминутно.
В восемь десять — выход из дома.
В восемь двадцать пять — автобус.
После шести — обратно.
Вера поднялась во двор и решила не звонить в домофон. Ключи были с собой. Подойдя к подъезду, она машинально посмотрела на окна третьего этажа.
Зинаида Петровна сидела у кухонного окна.
В очках.
Перед ней лежала газета.
Вера остановилась.
Сначала решила, что ошиблась квартирой.
Но нет.
Их окно.
Их занавески.
На подоконнике тот самый горшок с алоэ.
Мать держала ручку и что-то вписывала в клетки.
Вера даже подошла ближе.
Сканворд.
Зинаида Петровна спокойно читала мелкий текст.
Потом ручка выскользнула из пальцев и упала на пол.
Мать наклонилась, посмотрела вниз, нашла её взглядом и подняла с первого раза.
У Веры заледенели руки.
Пятнадцать лет Зинаида Петровна считалась практически слепой.
Пятнадцать лет Вера водила её по врачам.
Пятнадцать лет читала ей письма, квитанции и инструкции к лекарствам.
Пятнадцать лет выбирала одежду, готовила, сопровождала в поликлинику, переставляла мебель так, чтобы мать не ударялась об углы.
Она медленно поднялась на третий этаж.
Ключ повернулся бесшумно.
На кухне зашуршала газета.
Вера вошла.
Мать сидела уже без очков.
Сканворд исчез.
— Верочка? — удивлённо спросила Зинаида Петровна. — Ты чего вернулась?
Она смотрела чуть в сторону от дочери, как делала всегда.
— Кошелёк забыла.
— На тумбочке, наверное. Ты утром всё вечно разбрасываешь.
Вера не двигалась.
— Мам.
— Что?
— Где очки?
На лице Зинаиды Петровны что-то дрогнуло.
— Какие очки?
— Которые ты сейчас сняла.
Мать медленно выпрямилась.
— Ты о чём?
— Я видела тебя через окно.
Тишина стала такой плотной, что было слышно старый холодильник.
— Видела, как ты читала сканворд.
— Тебе показалось.
— И как ручку подняла.
Зинаида Петровна сжала губы.
Вера подошла к столу.
Газета лежала под полотенцем.
Она вытащила её.
Половина сканворда была заполнена свежими чернилами.
— Это тоже показалось?
Мать несколько секунд молчала.
Потом неожиданно посмотрела прямо ей в глаза.
Не мимо.
Не на звук.
Прямо.
У Веры подкосились ноги.
Она села.
— Ты видишь?
Зинаида Петровна сняла с подоконника футляр и достала очки.
Спокойно.
Будто скрывать уже не имело смысла.
— Вижу.
Вера почувствовала, что не понимает значения простого слова.
— Давно?
Мать отвернулась.
— Вера, не сейчас.
— Давно?
— У тебя работа.
— Мне всё равно на работу.
— Не кричи.
— Я не кричу.
Голос у неё действительно был тихий.
— Сколько ты видишь?
Зинаида Петровна тяжело вздохнула.
— Почти всё время.
— Что значит «почти»?
— Зрение вернулось давно.
— Когда?
Мать ничего не отвечала.
Вера уже знала, что услышит что-то страшное.
Но к этому ответу всё равно не была готова.
— Через месяц после того приступа.
Вера смотрела на неё.
Пятнадцать лет назад ей было двадцать.
Она собиралась поступать в художественную академию в Петербурге.
Документы почти собрала.
Антон уже нашёл комнату, которую они собирались снимать вдвоём.
Он поступал в другой институт и говорил:
— Уедем в августе. Там разберёмся.
Вера тогда рисовала каждый день.
Портреты.
Наброски улиц.
Акварельные дворы.
Она могла часами сидеть у окна и не замечать времени.
Зинаида Петровна ненавидела саму идею переезда.
— Художник — это не профессия.
— Мам, я уже решила.
— А я, значит, никого не интересую?
— Ты остаёшься не на улице.
— Одна.
— У тебя сестра рядом. Подруги.
— Очень удобно.
Ссоры длились несколько месяцев.
Последняя случилась вечером на кухне.
Мать кричала, что Вера неблагодарная.
Вера впервые ответила резко:
— Я не обязана прожить твою жизнь вместо своей!
Зинаида Петровна побледнела.
Схватилась за стол.
А утром сказала, что почти ничего не видит.
Начались врачи.
Обследования.
Диагноз прозвучал странно — психогенное нарушение зрения после сильного эмоционального потрясения.
Органических причин почти не нашли.
Один из врачей сказал, что зрение может вернуться.
Но никто не знал когда.
Вера была уверена, что виновата.
Её слова.
Её желание уехать.
Её скандал.
Антон приезжал первые недели.
Потом стал спрашивать:
— Что будем делать?
Вера отвечала:
— Я не могу сейчас уехать.
— На месяц отложим?
— Не знаю.
— На два?
— Не знаю.
Зинаида Петровна лежала в комнате и всё слышала.
Однажды сказала:
— Езжай, конечно. Оставь слепую мать одну. Я как-нибудь.
После этого Вера сказала Антону:
— Поезжай без меня.
Он пытался спорить.
Потом ждал ещё несколько месяцев.
Писал.
Звонил.
А затем перестал.
Вера никуда не поступила.
Рисовать тоже почти бросила.
Сначала потому, что не было времени.
Потом потому, что каждый карандаш напоминал, ради чего начался тот скандал.
И теперь мать сидела напротив и говорила, что через месяц уже видела.
— Через месяц? — переспросила Вера.
— Да.
— Полностью?
— Почти полностью.
— Ты читала?
— Да.
— Ходила сама?
— Когда тебя не было дома.
Вера закрыла лицо ладонями.
— Господи.
Мать сразу раздражённо сказала:
— Не устраивай трагедию.
Вера подняла голову.
— Не устраивать?
— Ты всё сейчас переворачиваешь.
— Пятнадцать лет.
— И что?
— Ты пятнадцать лет притворялась слепой.
— Я боялась.
— Чего?
— Что ты опять уедешь.
Вера даже не сразу смогла ответить.
— Я уже отказалась от Петербурга.
— Тогда отказалась. А потом Антон ещё звонил.
— Значит, ты знала.
— Конечно, знала.
— Ты слышала наши разговоры?
— Иногда.
— И продолжала?
Зинаида Петровна сжала губы.
— Я была одна.
— Ты не была одна. Я была здесь.
— Потому что я тебя удержала.
Эта фраза прозвучала почти буднично.
И от этого стала ещё страшнее.
Вера встала.
— То есть ты понимала, что делаешь.
— А что мне оставалось?
— Сказать правду.
— И ты бы уехала.
— Возможно.
— Вот именно.
Мать говорила без стыда.
Скорее с обидой, будто дочь отказывалась признать очевидное.
— Я тебя вырастила.
— И поэтому тебе принадлежали следующие пятнадцать лет?
— Не говори глупостей.
— Я не поступила.
— Ты всё равно могла бы не стать художницей.
— Я рассталась с Антоном.
— Значит, не настолько любил, раз уехал.
Вера вздрогнула.
Зинаида Петровна продолжила:
— Нормальный мужчина подождал бы.
— Он ждал почти год.
— Ну и что?
— А ты всё это время видела.
Мать замолчала.
Вера пошла в свою комнату.
Открыла шкаф.
Достала дорожную сумку.
За спиной почти сразу послышались шаги.
Не осторожные.
Не шаркающие вдоль стен.
Обычные уверенные шаги зрячего человека.
— Ты что делаешь?
Вера открыла ящик.
— Уезжаю.
— Куда?
— Пока не знаю.
— Вера, прекрати.
Она сложила несколько футболок.
Джинсы.
Бельё.
Ноутбук.
Зарядку.
Документы.
— Ты сейчас на эмоциях.
— Да.
— Потом пожалеешь.
— Возможно.
— Это моя квартира.
Вера обернулась.
— Я знаю.
— Если заберёшь что-то моё, я обращусь куда следует.
Вера посмотрела на мать в полном изумлении.
— Ты сейчас серьёзно?
— Я просто предупреждаю.
— Мне ничего твоего не нужно.
Она достала конверт с накоплениями.
Небольшая сумма.
Несколько зарплат, которые откладывала на случай ремонта.
Мать увидела.
— Деньги куда?
— Со мной.
— А коммуналка?
— Оплачу свою часть за этот месяц.
— А дальше?
— Дальше сама.
— Вера, ты понимаешь, что говоришь?
— Впервые за очень долгое время.
Зинаида Петровна резко схватилась за стену.
— Мне плохо.
Раньше Вера мгновенно бросилась бы к ней.
Теперь стояла.
Мать закрыла глаза.
— Давление поднялось.
— Тонометр на тумбочке.
— Я не могу.
— Можешь.
— Ты оставишь больную мать?
Вера почувствовала, как старая вина почти автоматически поднимается внутри.
Та самая.
Привычная.
Отработанная годами.
Она заставила себя посмотреть на женщину перед собой не как на беспомощную мать, а просто как на взрослого человека, который пятнадцать лет сознательно лгал.
— Если тебе действительно плохо, вызывай скорую.
— Я не вижу номер.
— Видишь.
Мать выпрямилась.
И лицо снова стало жёстким.
— Я запрещаю тебе уходить.
Вера закрыла сумку.
— Мне тридцать пять.
— Пока живёшь в моём доме…
— Через десять минут уже не буду.
— И куда пойдёшь?
Вера не знала.
Это было самое страшное.
У неё не было Антона.
Не было отдельной квартиры.
Близких друзей осталось мало — пятнадцать лет её жизнь строилась вокруг матери.
Работа была обычной, зарплата небольшой.
В Петербурге её никто не ждал.
В художественной академии тем более.
— Не знаю, — честно сказала она.
Мать словно зацепилась за ответ.
— Вот видишь. Куда ты собралась? В гостиницу? К чужим людям? Ты думаешь, там кому-то нужна?
Вера надела куртку.
— Может, никому.
— Тогда останься.
— Нет.
Зинаида Петровна подошла ближе.
Теперь уже без всякой игры в слепоту.
— Я делала это ради нас.
— Нас не было, мам.
— Что?
— Была ты. И была я, которая тебя обслуживала.
— Как ты можешь так говорить?
— А как мне говорить?
Мать впервые заплакала.
— Я боялась остаться одна.
Вера почувствовала боль.
Настоящую.
Потому что это, возможно, тоже было правдой.
Мать действительно боялась.
Только её страх не делал пятнадцать лет обмана меньше.
— Можно было сказать, что тебе страшно.
— Ты бы всё равно уехала.
— Возможно.
— Значит, я была права.
Вера покачала головой.
— Нет. Ты просто лишила меня возможности самой решить.
Она взяла сумку.
В прихожей мать снова попыталась остановить.
— Хотя бы до завтра.
— Нет.
— До вечера.
— Нет.
— Вера, я же твоя мать.
— Именно поэтому я тебе так долго верила.
Дверь закрылась тихо.
Вера спустилась во двор и только там поняла, что не знает, куда идти.
Села на лавку.
Телефон был в руках.
Открыла список контактов.
Листала имена людей, которым не звонила годами.
Потом нашла бывшую однокурсницу Оксану.
Нажала вызов.
— Алло?
— Оксан, привет. Это Вера.
— Вера? Господи, сколько лет.
— Да.
Она запнулась.
Привычка говорить «всё нормально» уже была готова спасти её и сейчас.
Но Вера заставила себя продолжить:
— У меня проблема. Можно я пару дней поживу у тебя? Я потом найду комнату.
Оксана ответила сразу:
— Конечно. Ты где?
Через час Вера сидела на чужой кухне с кружкой чая и рассказывала всё.
Оксана сначала не верила.
Потом ругалась.
Потом спросила:
— Что ты теперь будешь делать?
— Не знаю.
— На работу завтра пойдёшь?
— Пойду.
— Уже план.
Вера засмеялась впервые за весь день.
Через неделю она сняла комнату.
Маленькую.
С кривым шкафом и видом на гаражи.
Первую ночь почти не спала.
Непривычно было не слышать из соседней комнаты:
— Верочка, воды.
— Верочка, телевизор.
— Верочка, найди очки… то есть таблетки.
Мать звонила.
Сначала требовала вернуться.
Потом обвиняла.
Потом говорила, что простит.
Вера отвечала всё реже.
Через месяц Зинаида Петровна сама ходила в магазин.
Сама ездила к врачу.
Сама оплачивала счета.
Оказалось, могла.
Вера узнала это от соседки.
Ещё через несколько недель, разбирая коробку с вещами, которую Оксана помогла забрать из старой квартиры, Вера нашла альбом.
Свой.
Ещё школьный.
На первой странице — портрет Антона.
Дальше улицы.
Руки.
Лица.
Черновик какого-то петербургского моста, который она рисовала по фотографии.
Вера достала карандаш.
Рука быстро устала.
Линии получались неровными.
Она разозлилась и хотела закрыть альбом.
Потом вспомнила, что теперь никто не стоит за дверью и не скажет:
— Опять ерундой занимаешься?
Вера продолжила.
Рисовала почти час.
Получилось плохо.
Но это был первый рисунок за много лет, который она закончила.
Через несколько месяцев Вера сняла небольшую студию уже одна.
На художественную академию она, конечно, не вернулась.
Ей было тридцать пять, и прежнего маршрута больше не существовало.
Но она записалась на вечерние занятия по рисунку.
На первом уроке преподаватель спросил:
— Давно не рисовали?
— Пятнадцать лет.
— Значит, будем вспоминать.
Вера кивнула.
Никаких обещаний, что всё наверстается, не было.
Антон не появился внезапно на пороге.
Молодость не вернулась.
Потерянные годы никуда не исчезли.
Но теперь утром Вера сама решала, куда идти после работы.
С кем встречаться.
На что тратить деньги.
Когда рисовать.
Однажды она пришла домой, поставила на стол новый набор карандашей и несколько минут смотрела на него.
Потом выключила звук на телефоне, где снова высветилось имя матери.
Открыла альбом.
И впервые за пятнадцать лет начала рисовать не тогда, когда всё необходимое для другого человека было уже сделано, а просто потому, что сама этого хотела.