— Пап, а это ключ от чего? У мамы вроде все ключи на общей связке были.
Лида держала маленький латунный ключ с зелёной пластиковой биркой. На бирке шариковой ручкой было выведено число 14.
Отец даже не обернулся от телевизора.
— Понятия не имею. Выброси. У неё в шкафах половина вещей неизвестно откуда.
После похорон Нины Сергеевны прошло девять дней. Лида приехала разобрать мамины вещи, пока отец гостил у брата, но тот неожиданно вернулся раньше и теперь сидел в гостиной, раздражаясь от каждого шороха.
В ящике комода нашлись старые очки, рецепты лекарств, несколько засохших фломастеров и конверт с квитанциями.
Среди них лежал договор аренды.
Лида развернула его и нахмурилась.
«Нежилое помещение, город Ярославль, улица Республиканская…»
Дата заключения — семнадцать лет назад.
Договор ежегодно продлевался. Последний платёж мать внесла за месяц до смерти.
— Пап, мама снимала какую-то комнату?
— Какую ещё комнату?
— В Ярославле. Здесь договор.
Отец наконец выключил телевизор.
— Нина никуда не ездила, кроме своего бассейна. По четвергам, как часы. Может, какие-то старые бумаги.
— Пап, здесь свежая квитанция.
Он протянул руку, пробежал глазами документ и помрачнел.
— Не знаю. Сама разбирайся.
Лида убрала ключ в карман.
На следующий день она поехала по указанному адресу.
Дом оказался старым, двухэтажным, с облупившейся штукатуркой и узким двором. На первом этаже работала мастерская по ремонту обуви, наверху располагались несколько небольших помещений.
Лида поднялась по скрипучей лестнице и нашла дверь с номером четырнадцать.
Ключ подошёл.
Она открыла дверь и несколько секунд не могла сделать шаг.
Комната была заполнена картинами.
Акварели стояли вдоль стен, лежали на полках, висели над столом. На одних были городские улицы после дождя, на других — старые дома, деревья, люди в автобусах.
Возле окна стоял мольберт. Рядом — деревянный стол с кистями, баночками и засохшими красками.
На спинке кресла висел мамин серый кардиган.
Лида узнала его сразу. Нина часто надевала его дома, когда вечерами читала на кухне.
Она подошла к столу.
Там лежала чашка с нарисованной синей птицей, блокнот и фотография маленькой Лиды, сделанная много лет назад.
Всё выглядело так, словно хозяйка вышла ненадолго и скоро вернётся.
— Вы, наверное, дочь Нины Сергеевны?
Лида обернулась.
В дверях стояла пожилая женщина в клетчатом платке.
— Я Тамара Ивановна. Здесь этажом заведую, ключи от общих помещений у меня. Услышала, что дверь открылась.
— Да, я её дочь.
— А мы всё ждали, когда кто-нибудь приедет. Нина говорила, что у неё взрослая дочка есть. Только вы здесь никогда не бывали.
Лида посмотрела на картины.
— Я вообще не знала, что это место существует.
Тамара Ивановна вздохнула.
— Значит, она так и не рассказала.
Выяснилось, что Нина снимала мастерскую семнадцать лет.
Каждый четверг приезжала сюда с утра, иногда оставалась до вечера. Рисовала, готовила работы для выставок, встречалась с другими художниками.
— Она же у нас в городском выставочном зале несколько раз участвовала, — сказала Тамара Ивановна. — И работы продавала. Очень скромная была, никогда не хвасталась.
Лида села в кресло.
Всю жизнь она считала, что мама ходит по четвергам в бассейн из-за больной спины.
Та даже приносила домой влажное полотенце.
Теперь Лида поняла, что оно, вероятно, просто лежало в сумке рядом с красками.
В нижнем ящике стола обнаружилась большая папка.
В ней лежали каталоги выставок, фотографии, вырезки из местной газеты и документы.
На одной фотографии Нина стояла рядом со своими картинами. Улыбалась широко, немного смущённо, держа в руках букет полевых цветов.
Лида не помнила у матери такой улыбки.
Дома Нина обычно была занятой, сосредоточенной, чуть усталой. Готовила, стирала, напоминала мужу о лекарствах, помогала дочери с детьми.
Она никогда не говорила, что ей чего-то не хватает.
В папке нашлись два старых заявления о поступлении в художественное училище.
Первое было заполнено ещё до замужества.
Второе — почти двадцать лет спустя.
Рядом лежал листок с маминым почерком.
«Опять не получилось. У Серёжи проблемы на работе, Лиде поступать в институт. Не время».
Лида долго держала листок перед собой.
Она помнила тот год. Отец тогда лишился хорошей должности и несколько месяцев искал работу. Мама подрабатывала шитьём и почти не покупала ничего для себя.
А Лида была уверена, что родителям просто нравится жить ради семьи.
Следующим документом оказалось заявление на развод.
Заполненное, с указанием всех данных, но без отметки о подаче.
Дата стояла одиннадцатилетней давности.
Лида почувствовала неприятный холод.
Она знала, что родители часто спорили. Отец решал, на что тратить деньги, куда ехать в отпуск, когда приглашать гостей.
Мама обычно соглашалась.
Если возражала, он говорил:
— Нина, ну не начинай. Я лучше знаю, как будет правильно.
В детстве Лиде казалось, что так устроены все семьи.
Теперь она смотрела на неподанное заявление и понимала, что мама однажды почти решилась уйти.
На последней странице блокнота Нина написала:
«Я два раза собиралась учиться рисовать и два раза решила, что сначала надо устроить жизнь всем остальным. Больше не буду спрашивать, можно ли мне заниматься своим делом».
Лида закрыла блокнот.
Она впервые узнала о матери что-то, чего та не решалась рассказать даже собственной дочери.
Вечером Лида приехала к отцу с несколькими картинами.
Он встретил её в прихожей.
— Нашла свою комнату?
— Нашла. Это мастерская. Мама там рисовала.
— Что значит рисовала?
— Семнадцать лет. Каждую неделю. Участвовала в выставках.
Отец недоверчиво посмотрел на папку.
— Какие выставки? Она же обычный бухгалтер была.
Лида разложила фотографии на столе.
— Вот каталог. Вот её фамилия. Вот картины.
Отец взял одну акварель.
На ней был изображён пожилой мужчина у окна, в клетчатой рубашке, с чашкой в руке.
Лида сразу узнала отца.
Он тоже узнал себя.
Несколько секунд рассматривал рисунок, потом положил его лицом вниз.
— Значит, семнадцать лет врала мне.
— Она боялась, что ты запретишь.
— Я бы не запретил!
Лида молча посмотрела на него.
— Она снимала помещение на наши деньги, — продолжил отец. — Ездила неизвестно куда, скрывала всё. Позор какой-то.
— Пап, она платила из своих заработков. У неё были продажи картин.
— Не в деньгах дело! Мы муж и жена были. Она должна была со мной советоваться.
— А если бы ты сказал нет?
Отец отвернулся.
— Значит, были бы причины.
Лида достала заявление на развод.
— Она даже это подготовила.
Отец побледнел.
— Ты зачем в чужих бумагах роешься?
— Потому что мама умерла, а я выяснила, что почти ничего не знала о её жизни.
Он сел за стол и долго молчал.
Потом произнёс:
— Если ей так плохо было, могла уйти.
Лида хотела ответить, что мама, вероятно, именно этого и не могла сделать.
Но спорить больше не стала.
Она собрала бумаги.
Акварель с отцовским портретом осталась лежать на столе.
— Эту можешь оставить, — сказала Лида. — Она твоя.
— Мне не надо.
Однако, когда дочь ушла, он не выбросил рисунок.
Через две недели Лида встретилась с руководительницей художественного объединения, в котором состояла Нина.
Та показала ей фотографии выставок и рассказала, что работы матери хорошо знали в городе.
— Нина Сергеевна особенно любила рисовать людей, — сказала женщина. — Не постановочные портреты, а обычные моменты. Кто-то ждёт автобус, кто-то несёт сумки. У неё получалось замечать то, мимо чего другие проходят.
Лида решила организовать отдельную выставку.
Сначала это казалось невозможным. Нужно было отобрать работы, оформить их, договориться о помещении, подготовить подписи.
Но знакомые матери помогли.
Кто-то предоставил рамы, кто-то взял на себя развеску. Небольшой выставочный зал согласился выделить помещение на две недели.
Лида приезжала в мастерскую после работы, разбирала эскизы и постепенно узнавала мамины привычки.
Нина подписывала папки по годам. Неудачные рисунки складывала отдельно, но не выбрасывала. На полях делала смешные замечания: «Дом кривой, как наша табуретка» или «Опять не получились руки».
Среди работ была одна, которую Лида долго не решалась включать в выставку.
На ней женщина в красном пальто стояла спиной к зрителю, будто собиралась уходить.
Позади неё находился мужчина.
Он держал женщину за руку.
Лица мужчины почти не было видно. Только плечо, тёмный рукав и пальцы, крепко сомкнутые на её запястье.
Картина называлась «Останься».
Лида несколько раз возвращалась к ней.
Она не знала, кого именно изображала мать. Но каждый раз, глядя на акварель, вспоминала её неподанное заявление на развод.
Отец отказался ехать на открытие.
— Не собираюсь стоять там перед чужими людьми и слушать, какая она была несчастная.
— Никто не собирается тебя обсуждать, пап.
— Тогда зачем всё это?
— Потому что мама хорошо рисовала. И её работы заслуживают того, чтобы их увидели.
Он ничего не ответил.
В день открытия Лида пришла в зал за час до начала.
Картины уже висели на светлых стенах. Возле входа стоял небольшой стол с каталогами, а на подоконнике — букет хризантем.
Пришли бывшие коллеги Нины, художники, соседи по мастерской и совершенно незнакомые люди.
Одна женщина долго стояла перед акварелью с автобусной остановкой.
— Я эту работу помню, — сказала она Лиде. — Восемь лет назад видела на общей выставке. Тогда не купила и потом жалела.
Лида улыбнулась.
Ей было странно слышать, что у матери существовала целая жизнь, о которой другие люди знали гораздо больше, чем её семья.
В середине вечера позвонил отец.
— Ну что, много народу?
— Достаточно.
— Покажи.
Лида включила видеосвязь и медленно прошла вдоль стен.
Отец смотрел молча.
Когда камера приблизилась к акварели «Останься», он попросил остановиться.
— Вот эту поближе.
Лида навела телефон.
— Женщина в красном пальто? — уточнил он.
— Да.
— А мужик зачем её держит?
— Не знаю, пап. Мама не оставила объяснения.
Он долго рассматривал изображение.
— Похоже, она всё-таки очень хотела уйти, — произнёс он наконец.
Лида ничего не сказала.
— Ладно. Показывай дальше.
После разговора она вернулась к картине.
Впервые ей захотелось изменить в ней одну деталь.
Не всю композицию. Только руку, которая удерживала женщину.
Выставка продлилась две недели.
Несколько работ купили. Покупатели знали, что автор умер, а вырученные деньги семья собирается направить на сохранение её мастерской.
Этой суммы хватило, чтобы оплатить аренду ещё на год.
Отец на выставку так и не приехал.
Но однажды Лида зашла к нему и увидела на стене акварель с его портретом.
Он вставил её в простую деревянную рамку.
— Повесил? — спросила она.
— А что ей в ящике лежать?
Лида не стала напоминать, как он называл картины позором.
Отец постоял рядом с ней.
— Я думал, ей дома всего хватает, — сказал он. — Никогда не понимал, зачем она столько времени одна проводит.
— Теперь понимаешь?
Он не ответил.
Лида не стала требовать признаний, которых он пока не мог произнести.
В следующий четверг она снова приехала в Ярославль.
Мастерская пахла бумагой и древесиной. За окном шумели машины, на столе лежали мамины кисти.
Лида разобрала очередную папку с эскизами, вытерла пыль с полки и поставила чайник.
Потом достала картину «Останься».
После выставки она забрала её обратно в мастерскую.
Лида долго смотрела на красное пальто, на фигуру мужчины и его пальцы, удерживающие чужое запястье.
Мама не успела уйти от всего, что её тяготило. Но сумела создать здесь место, где сама выбирала, чем заниматься и сколько времени этому отдавать.
Лида взяла кисть.
Сначала аккуратно перекрыла непрозрачной краской тёмные пальцы мужчины, затем восстановила цвет пальто и фон.
Работала медленно, стараясь сохранить мамины линии.
Когда краска высохла, женщина в красном пальто по-прежнему стояла на дороге.
Только теперь никто не держал её за руку.
Лида поставила картину у окна и открыла следующую папку с мамиными эскизами.