— Артём, ты с ума сошёл? Тебе всего двадцать два, какая свадьба?!
Владимир Тимофеевич нервно ходил по комнате, хватаясь за голову. Его сын стоял у стены — спокойный, прямой, с таким лицом, которое бывает у человека, когда решение уже принято и пересматривать его он не намерен.
— Брось её. Забудь. Она из деревни. Мы найдём тебе нормальную невесту, из нашего круга. И вообще — зачем так рано? Подожди до тридцати. У тебя вся жизнь впереди. Ты только что окончил университет, думай о карьере!
— Я думаю, — сказал Артём.
— О чём ты думаешь?! О какой-то Кате из Богородского?!
— О своей жизни.
Владимир Тимофеевич остановился. Посмотрел на сына долго — так, будто видел чужого человека.
— Если ты на ней женишься, — произнёс он медленно и чётко, — не приходи ко мне за деньгами. Не приходи вообще. Я не собираюсь содержать твои деревенские романы.
— Я не прошу тебя содержать, — ответил Артём. — Я прошу тебя просто… не мешать.
— Вон из моего дома.
Артём взял куртку. Не хлопнул дверью — просто вышел. Тихо, без театра.
Владимир Тимофеевич стоял посреди своего огромного кабинета и слушал, как внизу заводится старая Артёмова машина. Потом звук стих.
Он налил себе коньяк. Решил, что через месяц сын вернётся.
Прошёл месяц.
Потом — год.
Артём не звонил.
Кате было двадцать лет, когда они поженились. Расписались в маленьком загсе, без торжества — просто она, он и двое свидетелей. Катина мама плакала от радости. Со стороны Артёма не было никого.
Они сняли квартиру на окраине. Артём устроился в небольшую строительную компанию — не на руководящую должность, с нуля, как все. Катя работала до последнего — она была бухгалтером, хорошим, въедливым, из тех, кто находит ошибку там, где другие уже сдались.
А потом выяснилось, что будет не один ребёнок.
И не два.
Три.
Тройня.
Артём узнал об этом в коридоре женской консультации, когда Катя вышла с листочком УЗИ и протянула ему молча. Он смотрел на снимок долго. Потом поднял глаза.
— Ну, — сказал он, — значит, надо больше зарабатывать.
Катя засмеялась. И заплакала. И снова засмеялась.
Следующие месяцы были тяжёлыми. Артём брал дополнительные смены. Катина мама приехала помогать. Спали урывками. Считали каждую копейку. Артём однажды ночью, когда все трое орали одновременно и он стоял посреди комнаты с двумя на руках и одним в кроватке, вдруг подумал об отце.
Взял телефон.
Подержал в руке.
Положил обратно.
Не потому что гордость. Просто — незачем.
Три года — это много, если проживать их в полную силу.
За три года Артём дорос до прораба, потом до руководителя проекта. Небольшая компания оказалась крепкой, толковой, и его там заметили быстро — не за фамилию, а за работу. Катя вышла из декрета на полставки, потом на полную. Они взяли ипотеку на квартиру — нормальную, трёхкомнатную, в хорошем районе.
Дети росли. Все трое — шумные, здоровые, смешные.
Жизнь была не лёгкой. Но она была их.
Владимир Тимофеевич узнал адрес от старого знакомого — случайно, через общих людей. Он сам не очень понимал, зачем едет. Говорил себе — проверить, как там сын. Может, нуждается. Может, наконец образумился.
Внутри, если честно, было что-то другое. Что-то похожее на желание приехать и убедиться: он был прав. Что без его денег, без его связей, с этой деревенской девчонкой — ничего хорошего не вышло. Что сын сам всё понял.
Он позвонил в дверь в субботу, около полудня.
За дверью был грохот, смех, чей-то топот и звук падения чего-то явно не хрупкого. Потом голос Артёма: «Кто там?» — такой домашний, немного усталый, живой.
— Это я.
Пауза.
Дверь открылась.
Артём стоял на пороге в джинсах и старой футболке. Возмужавший, чуть похудевший, с какой-то новой спокойной уверенностью в глазах. За его спиной по коридору пронёсся ребёнок — маленький, быстрый, с криком «я первый!» — и скрылся за углом.
Потом второй.
Потом третий.
Владимир Тимофеевич смотрел молча.
— Зайдёшь? — спросил Артём без злости. Просто спросил.
В квартире было шумно, тепло и пахло едой. На кухне Катя что-то помешивала в кастрюле — обернулась, увидела гостя, не смутилась. Кивнула коротко. Вернулась к плите.
Не враждебно. Просто — она была у себя дома.
Владимир Тимофеевич сел за стол. Один из троих немедленно залез к нему на колени с машинкой и начал объяснять что-то важное и срочное. Он не знал, как реагировать. Сидел и слушал.
Артём принёс чай. Сел напротив.
— Ну, — сказал отец наконец, — как вы.
— Хорошо, — ответил Артём.
— Я думал…
— Я знаю, что ты думал.
Тишина. Ребёнок с машинкой уполз куда-то под стол.
— Я был уверен, что вы не справитесь, — произнёс Владимир Тимофеевич. Не как упрёк. Почти как признание.
— Почти не справились, — сказал Артём спокойно. — Было тяжело. Но справились.
Отец посмотрел на него. Потом на Катю у плиты. Потом на троих детей, которые уже организовали что-то громкое в соседней комнате.
И вдруг — впервые за три года — почувствовал что-то, с чем не знал, что делать. Не жалость. Не превосходство.
Что-то похожее на стыд.
— Я мог бы… — начал он.
— Мог, — согласился Артём. — Но не надо было. Мы уже прошли этот путь сами.
Владимир Тимофеевич уехал через час.
В машине сидел долго, не заводя мотор. Смотрел на окна третьего этажа, где мелькали тени и слышался приглушённый смех.
Сын не позвал его обратно. Не закрыл дверь перед носом. Не высказал накопленного.
Просто — пустил. Напоил чаем. И отпустил.
Это было больнее всего.
Он позвонил Артёму на следующий день.
— Можно я приеду на следующей неделе?
Пауза.
— Приезжай, — сказал Артём. — Дети запомнили тебя. Спрашивают, кто это был.
— И что ты им сказал?
— Пока — ничего. Подожду, что ты сам им скажешь.
Владимир Тимофеевич положил трубку.
И впервые за три года почувствовал, что ему есть что доказывать. Не сыну. Не Кате.
Себе.
