Зима в этот год выдалась злая. Ветер швырял в лицо горсти ледяной крупы, тропинка к родительскому дому блестела как каток.
Я едва переставляла ноги. В каждой руке — по два пакета. Картошка, молоко, лекарства, бытовая химия. Ручки врезались в ладони до синевы.
— Осторожнее! Ты мне шубу испачкаешь! Куда прёшь, как танк?!
Инга отскочила в сугроб. Я резко затормозила — старые ботинки с распродажи предательски поехали по льду.
Сестра была как с картинки. Белая норковая шуба, сапоги на меху, локоны из-под капюшона, ресницы, губы. Даже к больному отцу она приезжала так, будто идёт на съёмку новогодней рекламы. В руках — маленький пакет из дорогой кондитерской. Наверняка пирожные. Мама не может их есть из-за сахара. Отец не притронется.
Я пошла дальше молча.
Отвечать Инге было бесполезно. Она всю жизнь жила в уверенности, что мир ей что-то должен уже за один её вид.
Когда мама слегла после инсульта, Инга приезжала трижды. Первый раз — поплакать красиво. Второй — сфотографироваться с букетом у калитки и написать в соцсетях «семья — это главное». Третий — тихо спросить отца, оформлено ли завещание.
Я приезжала каждые две недели. С пакетами. Без фотографий.
— Нет, ты скажи, — Инга догнала меня, поравнялась, — ты всегда так ходишь? Вот этот пуховик — он вообще из какого года? Ты понимаешь, что ты выглядишь, как…
— Как человек, который несёт лекарства, — сказала я.
— Ой, прекрати свою святость, — она фыркнула. — Мама с папой прекрасно понимают, кто из нас состоялся в жизни. Я им не обуза. У меня есть что показать.
— Что показать? — я не удержалась.
— Всё. Как я живу. Как выгляжу. Что у меня есть. Это тоже важно для родителей — видеть, что дочь устроена.
— А лекарства им не важно?
— Лекарства можно заказать онлайн.
Я больше не отвечала.
Мы подошли к дому. Калитка, дорожка, три ступеньки крыльца — я их знала наизусть. Зимой отец посыпал их песком, но в этом году уже не успевал — ноги стали хуже слушаться.
Инга взлетела на крыльцо первой — налегке, пока я переставляла пакеты со ступеньки на ступеньку. Постучала в дверь с той уверенностью, с какой стучат люди, привыкшие, что им открывают.
За дверью послышались шаги.
Медленные, шаркающие — отцовские.
Щёлкнул замок.
Дверь открылась.
Отец стоял на пороге — похудевший, в старом свитере, с тростью. Он посмотрел на Ингу. Потом — за её плечо, на меня.
И шагнул мимо неё.
— Дай помогу, — сказал он мне.
Потянулся к пакетам — я не дала, покачала головой: тяжело, не надо. Но он уже придерживал дверь, пропуская меня внутрь.
Инга стояла на крыльце.
— Пап, ну я тоже…
— Заходи, — сказал он коротко, не оборачиваясь.
В доме пахло лекарствами и щами. Мама лежала в комнате — после инсульта она почти не вставала, но в хорошие дни садилась на кровати и смотрела телевизор.
Я разобрала пакеты. Картошка — в погреб, лекарства — на полку с подписями, молоко — в холодильник. Всё на своих местах, я знала где что.
Инга прошла в комнату к маме, наклонилась, чмокнула в щёку. Достала из пакета коробку с пирожными.
— Мамуль, смотри, из «Буше», твои любимые!
— Ингуш, я не могу, сахар, — тихо сказала мама.
— Ну один же можно!
— Нельзя. Врач сказал.
Инга поставила коробку на тумбочку. Пирожные остались стоять.
Отец вышел на кухню, где я мыла руки.
— Как добралась?
— Нормально. Дорога была скользкая.
— Видел. — Он помолчал. — Ты одна с пакетами?
— Инга со мной шла.
Он ничего не сказал. Только кивнул — так, как кивают, когда хотят показать, что поняли больше, чем было сказано.
Мы сели обедать. Инга говорила много — про свою квартиру, про поездку, которую планирует, про то, как выгодно купила шубу. Отец слушал, изредка кивал. Мама улыбалась — она всегда радовалась, когда обе дочери были рядом, даже если разговор был пустой.
После обеда я убрала со стола. Инга сидела, листала телефон.
— Кстати, пап, — она отложила телефон, — ты же понимаешь, что дом надо приводить в порядок. Вам тут нужен ремонт. Если продать, пока цены хорошие…
Я замерла у раковины.
— Что продать? — тихо спросил отец.
— Ну, дом. Вы же всё равно с трудом справляетесь. Переехали бы ближе к городу, сняли что-нибудь небольшое. А деньги от продажи — разделили бы по-честному.
— По-честному, — повторил отец.
— Ну да. Нас же двое.
В кухне стало тихо. Только кран у меня за спиной чуть капал.
— Инга, — сказал отец. Голос у него был спокойный — той особой спокойностью, которая хуже крика. — Этот дом я строил сорок лет назад. Своими руками. Здесь родились вы обе. Здесь мама второй год болеет. И ты приехала сюда поговорить о продаже.
— Пап, я же не со зла, просто практически смотрю…
— Я знаю, что не со зла, — перебил он. — Ты никогда не со зла. Ты просто смотришь на вещи как на возможности. На дом — как на деньги. На нас — как на вопрос, который надо решить.
Инга открыла рот.
— Маша приезжает каждые две недели, — продолжил отец. — Привозит что нужно. Сидит с мамой. Помогает мне с документами, с врачами. Молча, без разговоров о том, чего это ей стоит. А ты приехала третий раз за год.
— Я работаю, у меня жизнь…
— У неё тоже жизнь. — Он кивнул в мою сторону. — Просто она выбирает по-другому.
Инга встала. Лицо у неё пошло пятнами.
— Значит, ты её любишь больше.
— Я люблю вас одинаково, — сказал отец. — Но одну из вас я уважаю.
Тишина.
Инга взяла сумку. Пакет с пирожными — нетронутый — оставила на тумбочке. Попрощалась с мамой — коротко, сухо. На меня не посмотрела.
Хлопнула дверь.
Я стояла у раковины и смотрела в окно, как она идёт по тропинке — быстро, белая шуба мелькает среди серого.
Отец подошёл, встал рядом.
— Ты не сердись на неё, — сказал он.
— Я не сержусь.
— Она просто другая. Всегда была.
— Я знаю, пап.
Он положил руку мне на плечо. Тяжёлую, тёплую.
— Спасибо, что приезжаешь.
— Это же само собой.
— Нет, — сказал он. — Не само собой. Это выбор. Ты каждый раз выбираешь приехать. Я вижу.
Я не ответила. Просто стояла рядом с ним у окна, пока белая шуба не скрылась за поворотом.
Мама позвала из комнаты — тихо, привычно. Я пошла к ней.
На тумбочке стояла коробка с пирожными, которые нельзя есть.
Я убрала её в холодильник — может, отец возьмёт к чаю. Ему можно.
Мелочь. Но из таких мелочей и состоит всё остальное.
