Олег узнал об этом не от самого Виктора, а от прораба, который зашёл в вагончик за накладными и обронил, вытирая руки о штаны:
— Витёк-то уходит. К Северову. Слыхал?
Карандаш замер в воздухе.
Северов. Не просто конкурент. Тот, чьё имя в этом городе Олег старался не произносить вслух пятнадцать лет.
Виктор пришёл к нему двенадцать лет назад пацаном без разряда, а стал лучшим мастером, каких Олег видел за тридцать лет в стройке. Руки золотые, голова холодная, глаз как ватерпас. Именно ему Олег собирался отдать главную бригаду на новый заказ — торговый комплекс на объездной, самый жирный контракт за три года, тот, что вытащит фирму из долговой ямы.
И вот этот человек уходит. К Северову. За неделю до старта.
Олег нашёл его у бетоносмесителя.
— Это правда?
— Правда.
— Почему?
— Так вышло, Олег Петрович.
— Двенадцать лет так не выходило, а тут вышло. — Усмешка получилась кривая. — Ты же знаешь, чего мне этот контракт стоил. И уходишь к Северову.
Виктор молчал. Смотрел в сторону, на серую стену недостроя, и в этом молчании было что-то, чего Олег не мог прочитать. Он ждал оправданий, ждал, что мастер скажет про деньги — это было бы понятно, по-человечески. Но Виктор молчал.
— Значит, деньги. Сколько он тебе накинул?
— Дело не в деньгах.
— А в чём?
— Не могу сказать. Простите.
Олег ушёл, не подав руки. Внутри всё кипело. Предательство. Он вытащил парня, поручился перед банком, когда тот брал ипотеку, крестил его дочку, сидел у его отца на поминках. И этот человек молча уходит к тому единственному, кого Олег ненавидел всей душой.
Вечером жена Тамара села рядом на край кровати.
— Может, у него причина есть.
— Какая причина уйти к Северову? Просто продался.
— Ты так же говорил про своего брата.
Олег замолчал. Андрей. Младший. Северов — это фамилия матери, которую тот взял назло, когда они делили после смерти отца дом и участок. Андрей нанял юриста, переиграл всё по бумагам, оставил Олегу гараж и половину сарая, а сам забрал землю, продал под коттеджи и с этих денег поднял свою фирму. Ту самую, что теперь была главным конкурентом.
Пятнадцать лет они не разговаривали.
В пятницу Виктор позвонил сам.
— Надо встретиться. Не по телефону. Это про Заречную.
Они встретились в старой пельменной у автовокзала. Виктор пришёл небритый, с кругами под глазами. Сел, обхватил стакан с чаем, будто грелся.
— Я ушёл не за деньгами. Я ушёл, чтобы попасть на Заречную. Мне надо было изнутри.
— Зачем?
— Там всё гнилое, Олег Петрович. Проект — липа. Северову продали экспертизу с рук, грунты не те, что в бумагах. Под пятном застройки старая подтопляемая линза, её замыли ещё в советское время, а в отчёте написали суглинок. Свайное поле заложено под ложные данные. Я как пришёл, полез в геологию — там подчистки. Они экономят на сваях, льют монолит на честном слове. Этот дом сложится. Не сейчас — через год-два, когда заедут люди. Там будут трупы. Целый подъезд.
Пельмени остывали.
— Почему ты мне сразу не сказал?
— А ты бы поверил? Решил бы, что я под Северова копаю по твоей указке. Я хотел собрать доказательства. Чтобы наверняка, официально остановить стройку.
— Так останови. Иди в стройнадзор.
Виктор поднял тяжёлый взгляд.
— Пойду. Но тогда сядет директор, который подписывал разрешения на работы. Твой брат.
Слово упало между ними, как кирпич.
— Все знают, Олег Петрович, что Северов — это Андрей. Я потому и молчал. Не знал, как тебе сказать, что пошёл спасать чужой дом ценой того, что твоего брата закроют лет на семь. Хотел собрать бумаги, тихо остановить, вывести его как свидетеля, а не обвиняемого. Но времени нет. Завтра начинают заливать третий ярус. После этого назад дороги не будет.
Олег вышел на улицу. Руки дрожали.
Пятнадцать лет он держал в себе одну простую, чистую ненависть — почти удобную, как старый мозоль. А теперь ему говорили, что этот человек стоит на краю. Можно молчать — и брата закроют. Где-то в глубине Олег даже почувствует холодное удовлетворение. Или можно что-то сделать.
Номер Андрея так и не удалился за все годы — лежал в телефоне, как заноза.
— Слушаю. — Чужой, постаревший голос.
— Это я. Олег.
Молчание было таким долгим, что он подумал — бросил трубку.
— Чего тебе.
— Нам надо встретиться. Сегодня. Это про Заречную. Про твой дом.
— Не лезь в мои дела.
— Андрей. Дом сложится. У тебя фальшивая геология. Тебя посадят, а под завалами будут люди. Я не звоню злорадствовать. Я звоню, потому что ты мой брат.
Долгое молчание. Потом — сдавленно:
— Приезжай в офис. Один.
Они сидели за полночь, разложив на столе бумаги, которые принёс Виктор. Андрей листал — и лицо его серело с каждой страницей.
Он не знал. Ему принесли готовый проект с экспертизой, заказчик торопил, деньги вложены, кредиты взяты, и он подмахнул, доверившись бумаге с печатью. Мошенники всё продумали: если дом упадёт, крайним будет директор-подрядчик.
— Я пятнадцать лет думал, что ты у меня всё отнял, — сказал Олег в тишине.
— Я тоже думал, что это ты, — ответил Андрей, не поднимая глаз. — Отец так всё оставил, что мы оба остались в дураках. Юрист меня накрутил. Я тогда молодой был, злой.
Они не помирились в ту ночь — пятнадцать лет так просто не смываются. Но они сделали другое. Втроём, с Виктором, до утра готовили заявление в стройнадзор — так, чтобы под удар попали настоящие виновные: заказчик и продажный эксперт. Андрей сам приостановил работы, оформил остановку по своей воле — до заливки третьего яруса, до трупов. Директор, который сам заявил о нарушениях и остановил опасную стройку — это уже не подсудимый. Это тот, кто предотвратил.
Комплекс на объездной Олег в тот сезон не потянул. Без Виктора, с сорванными сроками, ушёл в минус. Контракт, ради которого был готов на всё, утёк сквозь пальцы.
Впервые за много лет он выбрал не контракт.
Виктор вернулся через месяц. Молча вышел на объект, взял ватерпас, полез на леса. Олег смотрел снизу и думал: предательство иногда носит рабочую куртку и молчит, потому что боится — не поймут. А верность — это когда человек уходит к твоему врагу, чтобы вытащить оттуда живыми и врага, и тебя.
Через полгода Андрей позвонил сам. Не по делу. Просто спросил, приедет ли Олег на день рождения к его внуку.
— Приеду, — сказал Олег.
И положил трубку так же аккуратно, как когда-то отложил карандаш.
Только теперь внутри ничего не ломалось.