Август тогда стоял жаркий, душный. Пыль на дороге лежала такая, что наступишь — и облачко взлетает. Тишина в деревне была сонная, тягучая. Только мухи жужжали да где-то далеко телевизор бубнил.
И вдруг — шум, гам, пыль столбом.
Подкатывает к нашему старому складу у самой окраины машина. Небольшая, городская, вся в дорожной пыли. А из неё вылезает паренёк. Худенький, в очках, футболка яркая, не по-нашему исписанная.
Батюшки, да это ж Пашка. Внук Матвея нашего, царствие ему небесное. Пашка в городе жил, к деду только на лето наезжал, когда совсем малым был. А тут — на тебе, явился.
И ладно бы просто приехал, так нет. Начал из машины коробки таскать. Тяжёлые — пыхтит, краснеет. А потом достаёт простыню. Огромную, белую-белую, словно облако с неба снял. И давай её на стену склада прилаживать. Гвоздики вбивает, верёвочки натягивает.
Народ наш, известно дело, любопытный. Из-за заборов головы повысовывали, шушукаются.
— Никак дискотеку решил устроить? — ворчит баба Нюра, соседка моя. Женщина строгая, характер — кремень.
— И не говори, — поддакивает дед Кузьма, опираясь на палочку. — Совсем молодёжь стыд потеряла. Будет теперь музыка грохотать, спасу не будет.
А Пашка знай себе дело делает. Простыню растянул, разгладил, чтоб ни складочки. Потом ящик чёрный на табурет водрузил, провода тянет.
Вышла я на крылечко, руки о передник вытерла. Сердце почему-то екнуло. Не похоже было, что парень шалости ради старается. Лицо у него серьёзное, сосредоточенное, даже торжественное. Будто не простыню вешал — знамя поднимал.
К вечеру, как жара спала, собралась у склада почти вся деревня. Кто из любопытства, кто поругаться заранее. Молодёжи у нас тогда почти не осталось — одни старожилы да дачники редкие.
Баба Нюра пришла первая, руки в боки уперла.
— Ну, Павел. Чего удумал? Если опять эти свои «умца-умца» включишь — я тебе быстро электричество выдерну!
— Здравствуйте, баба Нюра, — говорит Пашка, очки поправил. — Присаживайтесь. Скамейки притащил. Не будет громкой музыки, обещаю.
— А чего ж будет-то? — щурится Кузьма. — Кино? Так мы телевизор и дома посмотрим. Там сериал про любовь идёт, страсти кипят.
— Лучше, дедушка Кузьма, — улыбнулся Пашка, а у самого руки дрожат, вижу же. — Только дождитесь, сейчас стемнеет совсем.
Сели. Кто на скамейки, кто на брёвна у склада. Комары запищали. Тишина повисла напряжённая — недоверие в воздухе густое, хоть ножом режь. Привыкли наши подвоха ждать: сейчас начнёт продавать, агитировать или учить, как жить правильно.
Сижу, смотрю на белую простыню, что в сумерках синевой отливать стала. И такая тоска вдруг взяла, не передать. Вспомнила, как раньше у нас в клубе кино крутили. Набьётся полный зал, яблоку упасть негде, сидят, смеются. А теперь клуб заколочен, окна досками забиты.
— Долго ещё? — не выдержала Нюра. — Кости уже ломит.
— Сейчас, сейчас, — прошептал Пашка.
Щёлкнул чем-то. Загудел вентилятор тихонько, словно шмель большой. Луч света вырвался, прорезал темноту, ударил в белое полотно. Пылинки в луче заплясали, как живые.
Сначала замелькали цифры, полосы. А потом мы все ахнули. Одним единым вздохом.
На экране появилась наша деревня. Но не та, что сейчас — с покосившимися заборами и бурьяном. А та, другая. Солнечная, звонкая.
Это был сенокос. Наш большой колхозный сенокос.
Камера тряслась — снимали, видать, с телеги. Но видно было всё до мелочей. Поле широкое, ромашки в траве белеют. А по полю люди идут. Молодые, сильные, красивые.
— Гляньте! — вдруг вскрикнула баба Вера, прижимая руки к груди. — Это ж мы!
На экране крупным планом проплыло лицо парня с чубом, выбившимся из-под кепки. Он смеялся, широко, во весь рот, и махал рукой прямо в объектив.
— Витя… — выдохнула рядом со мной баба Нюра.
И столько в этом выдохе было, что у меня внутри всё перевернулось.
Это был её Виктор. Тот самый, с которым они полвека прожили, которого уж лет десять как нет на этом свете. А тут он — живой, тёплый, настоящий. Рубаха на груди распахнута, глаза смеются, в руках вилы, и сено на них горой — словно пушинку держит.
Нюра, моя кремень-баба, вдруг вся обмякла. Платок поправила дрожащей рукой, будто он её сейчас увидит, Виктор-то. Такая тишина над нами повисла, только сверчки стрекочут да проектор тихонько жужжит.
— А вон! Вон, глядите! — зашептал Кузьма, тыча палкой в экран. — Это ж я! Батюшки, неужто я такой был?
Худой, жилистый паренёк в кепке набекрень пытался завести старый мотоцикл. Мотоцикл чихал дымом, но не заводился. Вокруг — мужики, хлопают по плечу, советуют. Беззвучный смех их был такой заразительный, что и мы тут, на брёвнах, заулыбались.
Смотрю на Кузьму нынешнего — сгорбленного, с палочкой, седого как лунь. А на стене — орёл. И глаза-то те же, только спрятались за морщинками.
Потом показали общий стол. Длинный, сколоченный из досок прямо в поле. На столе — хлеб крупно нарезанный, огурцы, картошка в мундире, крынка с молоком. И лица. Родные, знакомые лица — те, кто сейчас рядом сидит, и те, кого уже нет.
Антонина Петровна, учительница наша, разливает чай из огромного чайника. Молодая, строгая, в белой кофточке.
Степаныч-кузнец разломил хлеб руками и смеётся, что-то рассказывая.
А вот и я мелькнула — с сумкой через плечо, волосы в косу, лицо загорелое. Бегу куда-то, тороплюсь, машу рукой оператору: мол, не снимай, некогда мне!
— Валюша, — тихонько тронула меня за рукав баба Вера. — Глянь, какая ты была…
Я сижу, губы кусаю, чтобы не разреветься в голос.
Помню я тот день. Жара стояла, слепни кусались, устали страшно. А на экране — счастье. Простое, незамысловатое счастье быть вместе, делать одно дело, жить одной жизнью.
На плёнке не было звука. Но я клянусь — слышала. Слышала, как звенит коса, как шуршит сухая трава. Память громче любого динамика.
В конце пленки — уже после дождя, когда снова солнце выглянуло — показали Лёшку-гармониста. Сидит на пеньке, растягивает меха, а вокруг девчата пляшут. И лужи блестят, и радуга над полем — хоть и чёрно-белая плёнка, а видно, что радуга.
Фильм кончился внезапно. Пленка оборвалась, замелькали белые полосы — и экран снова стал просто простыней на стене старого склада.
Мы сидели молча. Никто не спешил расходиться.
Пашка начал сматывать провода. Руки у него тряслись, очки запотели. Снял их, протёр футболкой и тихо так, виновато спросил:
— Ну как?
Баба Нюра встала с лавки. Подошла к парню тяжёлой своей походкой, положила руку на плечо.
Я думала — сейчас ругать начнёт. За то, что душу разбередил.
А она посмотрела на него так, как на своего Виктора смотрела.
— Спасибо тебе, сынок, — говорит. — Уважил стариков. Я думала, забыла уже, как он улыбался. А ты вернул. Хоть на полчаса — вернул.
И, не удержавшись, прижала его вихрастую голову к груди. Пашка растерялся, замер, руки по швам. А потом несмело обнял в ответ.
— Пленку сбереги, — сипло сказал дед Кузьма. — Не выбрасывай. Это история наша. Документ.
— Я оцифровал всё, дедушка. На компьютер перенёс. Там ещё свадьбы есть, проводы, много всего.
— Свадьбы? — оживилась толпа. — А чья? Неужто Петровых?
Народ зашумел, задвигался. Стали подходить к Пашке, расспрашивать. Кто-то уже звал его чай пить, кто-то пирогами сулил. Вмиг исчезло то отчуждение, с которым встречали. Стал он своим. Хранителем времени стал.
Я стояла чуть в сторонке и смотрела на них. На Нюру, которая вдруг помолодела лет на двадцать. На Кузьму, расправившего плечи. На соседей, которые ещё утром не здоровались из-за межи в огороде, а теперь стояли рядом и вспоминали, как от дождя под телегой прятались.
Вот ведь как бывает. Живём рядом — а словно за высокими заборами. Каждый в своей скорлупе, в своих обидах мелких. А нужно-то всего лишь — включить свет в темноте. Показать нам самих себя, настоящих. Напомнить, что мы не чужие.
Разошлись далеко за полночь. Долго ещё слышались в деревне голоса, смех, скрип калиток. Люди шли домой не поодиночке, а группками.
Я пришла к себе, заварила чаю. Луна светила полная, яркая.
С той поры повелось: как выходной, так мы у склада собираемся. Пашка все плёнки перекрутил. Стали мы снова как одна большая семья. И заборы вроде как ниже стали, и калитки чаще открыты.
Вот и думаю порой — что сильнее: время, которое всё стирает, или память, которая всё хранит?