Осень в сибирской тайге — это время, когда лес замирает в торжественной и печальной красе. Кедры роняют тяжёлые смолистые шишки, воздух пропитан запахом прелой листвы и грибной сырости. Для таёжного зверья наступает горячая пора заготовки припасов к долгой суровой зиме. Ягоды и грибы рассыпаются по буграм цветными коврами, и корма хватает всем — от маленькой птахи до большого медведя.
Не обошла эта пора и двух братьев — Егора и Ивана. Они были известными в округе шишкарями. В урожайный год добывали кедровый орех, промышляли белку, летом драли живицу и варили дёготь. Участок у них был дальний, но богатый: сплошной кедрач стоял стеной, и под сенью могучих деревьев приютилась крепко срубленная избушка. Добрались они туда только к вечеру, уставшие и голодные. Пока Иван, позёвывая, приводил в порядок жилище и поправлял нары, Егор колдовал у костра с ужином. Солнце скатилось за мохнатые верхушки кедров, и густой мрак накрыл лес. Пламя костра плясало, бросая тревожные тени на вековые стволы.
Когда похлёбка была готова, братья отужинали прямо у огня, говоря мало. Иван вскоре отправился на нары, а Егор остался сидеть у костра, подбросив толстые лесины. Ему было уже за сорок, и большая часть жизни прошла в этом зелёном безмолвии. Он знал тайгу, как иной не знает собственного двора. Таёжная жизнь его вполне устраивала. Но сейчас все мысли занимало беспокойство о младшем брате. Иван был моложе почти на пятнадцать лет. Родителей они потеряли, когда Ивану исполнилось десять, и Егор заменил ему отца и мать. Он вырастил его, по-отечески заботясь, но видел, что сердце Ивана не лежит к таёжному промыслу. Младшего тянули беззаботные гулянки, короткие удовольствия, он не привык думать о дне завтрашнем. Эта мысль тяготила Егора.
Долго сидел он, занятый этими раздумьями, а вокруг шумела ночная тайга. Тяжело вздыхали под ветром кроны столетних исполинов. Из чащи доносились привычные звуки: где-то ухнул филин, в отдалении хрустнуло — может, сохатый пробирался сквозь бурелом. Эти звуки Егор знал с детства, они его успокаивали. Но вдруг услышал совсем иной треск. Это был чёткий, сухой хруст сломанной ветки. Егор насторожился. Через минуту звук повторился, ближе. Это был не зверь. Слышались тяжёлые, шаркающие человеческие шаги. Встретить медведя в этой глухомани было бы обыденным, но человека в ночном лесу — это таило неясную угрозу. Никогда не знаешь, чего ожидать от случайного встречного.
Егор нахмурился и бросил в костёр несколько сухих поленьев. Пламя вспыхнуло, разгоняя ночную тьму, и из мрака выступила фигура незнакомца. Мужичок приблизился, поднял руку в приветствии и прохрипел:
— Позволишь ли погреться у вашего костерка? А то зябко, продрог весь.
— Ну что ж, подходи, грейся, коли не со злом пришёл, — спокойно, но с твёрдой ноткой ответил Егор, цепким взглядом охотника рассматривая гостя.
Вид у мужика был жуткий. Старый ватник висел на нём клочьями, с одного бока выдран порядочный клок грязной ваты. Правый рукав держался на честном слове, почти оторванный, открывая тощую обветренную руку. Мужичок был перемазан чем-то тёмным — не поймёшь, то ли сажей, то ли запёкшейся кровью. Лицо его, изрезанное морщинами, казалось серым и безжизненным в отблесках пламени.
Незнакомец присел на корточки по ту сторону костра и протянул руки к теплу:
— Да угощайся, — кивнул Егор, пододвигая котелок. — Вот, похлёбка осталась, ещё теплая. Голодный ты, сколько уж бродишь по тайге.
Сам в это время Егор напряжённо шарил глазами по сторонам, пытаясь вспомнить, куда сунул топор. Память молчала. Единственное, что он сделал — подтянул поближе к ноге свой широкий охотничий нож в деревянных ножнах. Странный мужик не внушал ему доверия.
— Да нет, благодарствую, — покачал головой незнакомец, не поднимая глаз. — Кушать не хочу, недавно харчевал. А вот чайку с превеликим удовольствием попью.
Он тяжело поднялся, налил из котелка тёмного душистого чаю в жестяную кружку и снова присел. Прихлёбывая горячий напиток, заговорил глухо, словно через силу:
— Я в Емелькиной пади охотился. К вечеру дело шло, решил отдохнуть, подзаправиться. Тут на меня лохмач-подранок и напал. Видать, охотники упустили, вот он и лютовал. На ту беду я ему попался. Подкрался тихо, я ничего не успел сообразить. Удар — и тьма. Ничего не помню. Очнулся — кругом темно, медведя нет. Я, что было духу, бежать. Только понять ничего не могу, что творится. Дорогу вижу, а выйти никуда не могу, всё по кругу петляю. Думал, пропаду. Пока огонёк не увидел.
Он замолчал, глядя в огонь, пламя отражалось в его глазах без жизни. Затем снова заговорил, и голос задрожал просительной интонацией:
— Вижу, вы люди добрые. Могу я попросить вас кое о чём? На том месте ружьё оставил, вещи кое-какие. Будьте добры, заберите всё. Мне туда не дойти, а без ружья никак нельзя — охотой только и живу. Меня Прохором кличут, а деревня Ольховкой называется. Там всякий знает. Ну, теперь я помаленьку пойду. Пока силы есть, идти надо. Благодарствую за чаёк.
С этими словами незнакомец поставил кружку на землю и поднялся. Егор смотрел, как тот, ссутулившись, ковыляет во тьму. Не прошло и минуты — фигура растаяла в зарослях, будто растворилась в самой ночи. Вокруг снова сомкнулась тишина, нарушаемая лишь треском сучьев в костре.
Поначалу Егору показалось, что в поведении гостя нет ничего странного. Мало ли каких бед случается в тайге. Подраненный медведь — зверь страшный, мог память отшибить. Но когда Егор нагнулся поднять кружку, холодок пробежал по спине. Кружка была полнёхонька чаем, до самых краёв. Он готов был поклясться, что отчётливо видел, как мужик жадно глотал напиток. Остаток ночи Егор просидел у костра с ножом в руке, напряжённо вслушиваясь в каждый шорох.
Утром, едва рассвело и лучи солнца позолотили верхушки кедров, Егор растолкал Ивана и подробно рассказал о ночном госте. Иван поначалу лишь рассмеялся, поёживаясь от утренней свежести:
— Приснилось тебе, братка, с устатку-то. Какой мужик? Откуда ему тут взяться?
Но видя суровый, неподдельно встревоженный настрой старшего, не стал перечить и согласился сходить к Емелькиной пади. Весь день они бродили по лесу, тщательно обшаривая каждый куст, каждую промоину, куда указывал ночной скиталец. Но поиски оказались тщетны. Ни ружья, ни вещей — даже следа человеческого присутствия не нашли. Только вековая тайга шумела вокруг, равнодушная к их поискам.
Прошёл месяц. Братья управились с заготовками, сбили масло из собранного ореха и выбрались в люди, чтобы продать товар. Путь лежал через ту самую деревню Ольховку. Решив удовлетворить своё мучительное любопытство, Егор расспрашивал местных мужиков о Прохоре-охотнике. Ответ заставил его похолодеть.
Такой человек действительно жил в Ольховке. Старики его хорошо помнили. Но помнили и другое: пять лет минуло с той поры, как он ушёл в тайгу и сгинул без вести. Никто не узнал, что с ним случилось. По осени ушёл за белкой и пропал навсегда. Его семья давно считала его мёртвым. Поминки служили уже три года назад.
С той ночной встречи пролетело много лет. Егор давно поседел, Иван возмужал и образумился, взяв на себя часть промысла. Но до сих пор старого таёжника мучает неразрешимостью тот случай. Кто был ночной гость? Привиделась ли ему заблудшая душа погибшего охотника, которая не может найти покоя в таёжной чаще, или сам лес подшутил, показав то, чего не может быть? Таёжный мир хранит множество тайн, много необъяснимого, что прячется за каждым стволом. Дано ли человеку когда-нибудь постичь этот неизведанный мир? Егор не знает. И тайга молчит, укрывая свои секреты в глубине непролазных чащоб.