Таисия держала горячую форму обеими руками, пальцы жгло через прихватки, а на столе уже стояли картошка с укропом, салат, маринованные грибы и мясные рулеты с яйцом внутри. Она готовила с восьми утра — Матвей хотел перед рейсом посидеть с родителями по-человечески.
Квартира была её. Не семейная, не «сынова», как любил говорить свёкор, — её, полученная от тётки Лидии. Родители Матвея переехали после аварии в ванной. Сначала на две недели. Потом плитка оказалась не та, мастер задержался, денег якобы не хватало — и временная жизнь растянулась на четвёртый месяц.
За это время у Павла Семёновича появился свой стул у окна, у Нины Егоровны — привычка проверять кастрюли, а у Таисии — обязанность кормить всех и выслушивать, что в нормальном доме женщина не считает, сколько тарелок помыла.
Обед вышел нарядный. Но Павел Семёнович отодвинул тарелку и спросил:
— А суп где?
— Борщ в холодильнике. Хотите — разогрейте.
Нина Егоровна ахнула. Свёкор медленно повернулся к сыну.
— Слышал? С утра на мать твою наехала из-за стола, теперь мне предлагает самому суп греть. Хорошо устроилась девочка в доме моего сына.
— В доме твоего сына? — спросила Таисия.
— А что, не семья разве?
— Матвей, скажи, пожалуйста, чья это квартира.
Муж поморщился.
— Тая, не надо сейчас.
— Мне надо.
Она ушла в спальню. За стеной ещё спорили, потом звякнули тарелки. Они ели. Эта простая подробность оказалась унизительнее крика: довели её до слёз и спокойно принялись за еду.
Тут завибрировал телефон. Соседка снизу сообщала, что свёкор опять курил на площадке, у неё астма. Таисия перечитала — и открыла переписку с мастером, ремонтировавшим ванную у свёкров.
Позвонила.
Мастер сказал, что работы остановили сами хозяева. Ванная пригодна для жизни, только без новой плитки. Павел Семёнович велел не торопиться: сын, мол, пока приютит, а деньги лучше придержать.
Значит, никакой беды не было. Было удобство. Её кухня, её продукты, её терпение — всё оказалось выгоднее, чем доделать собственную ванную.
Матвей вошёл с виноватым видом.
— Тая, папа резкий, ты же знаешь.
— Они собирались жить здесь до весны?
Он провёл ладонью по лицу.
— Я хотел поговорить, просто не находил момента.
— Четыре месяца?
— Это мои родители. Я не могу их выгнать.
— У них есть квартира. С водой и кроватью. Просто там некому варить суп и мыть за ними стол.
Она убрала руку, когда он попытался взять её за ладонь.
— Что ты хочешь? — спросил он.
— Сегодня вечером ты говоришь им, что через неделю они уезжают. До отъезда — покупают продукты сами и убирают за собой. И ещё.
Она показала ему сообщение Нины Егоровны в семейном чате. Свекровь писала родственникам:
«В воскресенье собираемся у нас, Тая накроет стол, Павел хочет нормального домашнего обеда».
Матвей читал и молчал.
— Ты должен был мне показать это сразу, — сказала Таисия.
— Мама написала без спроса. Я собирался…
— Завтра я не готовлю.
— Тая, приедут тётя Вера и Димка. Они уже знают.
— Вот пусть Нина Егоровна им и объяснит, что перепутала.
Матвей ещё что-то говорил — про неловкость, про родственников, про то, что один раз можно. Таисия слушала и думала о том, что «один раз» длится уже четыре месяца.
В воскресенье она встала в восемь. Оделась, собрала сумку. Положила на кухонный стол записку: «Продукты в холодильнике. Готовьте сами. Я у Ларисы Витальевны».
Лариса Витальевна жила этажом ниже. Та самая, с астмой. Когда Таисия позвонила в субботу и объяснила ситуацию, соседка ответила коротко: «Приходи. Я пирог испеку».
В половине первого, когда должны были приехать тётя Вера и Димка, Таисия пила чай у Ларисы Витальевны и слышала через потолок, как наверху хлопают дверью и ходят туда-сюда.
Матвей написал в двенадцать сорок: «Тая, ну хватит. Гости приехали. Мама плачет».
Она ответила одно слово: «Готовьте».
Он написал снова в час: «Пап позвонил тёте Вере, сказал, что ты заболела. Они уехали».
Таисия прочитала и ничего не ответила.
В четыре она вернулась домой. На кухне стояли грязные чашки и тарелка с хлебом — видимо, родственников всё-таки чем-то накормили. Нина Егоровна сидела в комнате с красными глазами. Павел Семёнович смотрел телевизор с таким видом, будто ничего не произошло.
Матвей ждал её в коридоре.
— Поговорим? — спросил он тихо.
— Поговорим.
Они сели на кухне. Таисия не кричала — у неё не было сил на крик, и желания тоже не было. Она просто сказала то, что решила ещё вчера.
— Матвей, я люблю тебя. Но в эту квартиру больше не захожу никто без моего согласия и без разговора заранее. Твои родители уезжают в следующую субботу — я уже позвонила мастеру, он готов закончить работу за три дня. Я оплачу остаток его счёта, потому что хочу, чтобы это закончилось.
Матвей смотрел на неё.
— Ты оплатишь их ремонт?
— Да. Чтобы у них не было причин задерживаться.
Он молчал долго.
— Тая, это… ты могла просто попросить их уйти.
— Я четыре месяца молчала. Это не работает.
Ещё пауза.
— Хорошо, — сказал он наконец.
В субботу Павел Семёнович собирал вещи молча. Нина Егоровна плакала — не громко, но так, чтобы было слышно. Таисия помогла упаковать кастрюлю, которую свекровь зачем-то привезла с собой в первые же дни.
У двери Павел Семёнович остановился и посмотрел на неё.
— Ты думаешь, правильно поступила?
— Да, — сказала Таисия.
Он хмыкнул и вышел.
Нина Егоровна задержалась на секунду.
— Я не желала тебе плохого, Тая.
— Я знаю, — сказала Таисия. И это была правда.
Дверь закрылась.
Таисия постояла в коридоре. Потом прошла на кухню, открыла форточку, включила чайник. Лариса Витальевна написала снизу: «Они уехали?»
«Уехали», — ответила Таисия.
«Приходи на чай. Пирог вчерашний, но ещё хороший».
Таисия улыбнулась и написала: «Иду».
Она взяла ключи. Остановилась у зеркала в прихожей.
Квартира была её. Всегда была.
Просто теперь это снова чувствовалось.