Два ключа лежали на моей ладони — новенькие, блестящие, с брелоком в виде маленького домика. Я протянула их Максиму через кухонный стол, и он засмеялся, наклонился ко мне, поцеловал в лоб.
— Серьёзно? То есть я могу въехать прямо сейчас? — спросил он, крутя ключи в пальцах, как мальчишка новую игрушку.
— Можешь. У меня командировка на три дня, освоишься спокойно. Только цветы полей, ладно? — ответила я, глядя, как свет из окна играет на его лице. Он улыбался — искренне, по-детски радостно.
Максим посмотрел на рамку, висевшую в углу гостиной — ту самую, что всегда стояла в прихожей нашей семьи. Под стеклом лежали старые ключи: от бабушкиного дома, от первой квартиры, от машины, которую я продала пять лет назад.
— А зачем тебе эта рамка с ключами на стене? Старьё какое-то, — сказал он, морщась. — Повесишь новый интерьер, когда я переберусь.
Я не ответила. Просто улыбнулась. Максим не понял смысл этой рамки, и это было нормально. Рано или поздно поймёт.
Он сделал предложение месяц назад — без пафоса, просто спросил в машине, когда ехали на дачу к друзьям: «А давай поженимся?» Я сказала: «Давай». Мне тридцать четыре, ему тридцать шесть. Коттедж досталась мне от бабушки — небольшой, двухэтажный, но полностью мой, с документами и всем остальным. С Максимом я захотела делиться этим домом. Казалось, он будет нашим уютным гнёздышком, местом, где мы будем строить семью.
Командировка выдалась тяжёлая. Три дня презентаций, переговоров, конфликтов с клиентами. К пятнице я просто выбилась из сил. Вернулась в город поздно — в половине одиннадцати ночи, заказала такси. Водитель молчал, слушал какую-то депрессивную музыку. Я смотрела в окно и мечтала об одном: придти домой, залезть в ванну с пеной и спать двенадцать часов подряд.
Машина подъехала к калитке. Я заметила, что в окнах горит свет — почти все окна первого и второго этажа светились жёлтым, тёплым светом. Странно. Максим всегда экономил на электричестве, ругался, когда я забывала выключить свет в ванной.
Я открыла калитку, поднялась на крыльцо, достала ключ. Вставила в замок — но он не повернулся. Попыталась ещё раз, с большей силой. Ничего. Нажала на звонок.
Дверь распахнулась стремительно, как будто кто-то ждал нажатия.
На пороге стояла женщина лет шестидесяти, полная, с короткой химической завивкой и ярко накрашенными губами. В моём махровом халате. В том самом, который я купила два года назад в дорогом магазине — халат из премиум-хлопка, со сложным узором, тёплый и уютный. Я всегда завёртывалась в него, когда мне было грустно или холодно.
Я замерла с чёрной сумкой в руке, плечо ломило от её веса.
— Вы кто? — спросила я, глядя на незнакомую женщину.
Она оглядела меня с головы до ног — медленно, оценивающе, как будто рассчитывала стоимость моей одежды.
— А вы кто такая? — ответила она вопросом на вопрос.
— Это мой дом. Где Максим? — мой голос звучал тише, чем я хотела.
Женщина скрестила руки на груди, и халат разъехался, показывая фиолетовое ночное платье под ним.
— Максим внутри. Я его мать. Только приехала, он мне всё показал. — Она произнесла следующие слова с особой медлительностью, как будто разговаривала с маленьким ребёнком. — Теперь мы тут живём.
Последние слова она произнесла так буднично, будто сообщала, что завтра будет облачно.
— То есть как живёте? — спросила я, надеясь, что неправильно услышала.
Мать Максима поморщилась, как от плохого запаха.
— Нормально живём. Сынок сказал — дом общий, свадьба на носу, чего ждать. Я одна в Пушкине в малогабаритке, ему жалко меня, вот и пригласил.
Я медленно прошла мимо неё, внутрь дома. Мой дом. Мой. Первое, что я заметила — рамка с ключами исчезла со стены. Вместо неё висел крючок с какой-то потёртой сумкой из кожзама, расшитой стёклышками. На полу рядом с входом — стоптанные домашние тапочки с розовыми помпонами, потёкшие краской.
— Максим! — позвала я, стараясь говорить ровно.
Он вышел из кухни, вытирая руки полотенцем. Выглядел спокойным, даже довольным.
— А, ты уже! — сказал он, улыбаясь. — Как слетала?
— Максим, что здесь происходит? Кто это? — я жестом указала на его мать.
Он бросил полотенце на стул в гостиной.
— Ну это мама. Приехала погостить на недельку. Я думал, ты не против.
— Ты думал, я не против? — голос мой поднялся на октаву. — Ты мог бы хотя бы позвонить! Спросить! Это же мой дом, Максим!
Мать за моей спиной тяжело вздохнула, как страдающая мученица.
— Вот видишь, сынок, скандалистка. Сразу видно. И свадьба-то будет ещё та.
Я обернулась к ней.
— Девушка, без истерик. Дом большой, всем хватит. Живёшь одна, комнаты пустуют — это эгоистично. Сынок мне рассказал, что у тебя два полностью пустых комната на втором этаже. Я всю жизнь в коммуналке живу, мечтала о простоте и уюте.
Я открыла рот, но закрыла его. Так быстро ответить не могла.
— Где моя рамка? — спросила я вместо этого.
Максим поморщился так, как будто я спросила что-то неприличное.
— Эту? — спросил он. — Мама сказала, что это барахло, старые ключи, пыль. Убрал в кладовку, чтобы место освободилось. Не переживай, я туда её положил аккуратно.
Я не ответила. Просто прошла мимо него и поднялась на второй этаж. Дошла до спальни — дверь была закрыта. Толкнула её, но она не открывалась. Заперта.
— Эй! — позвала я.
Щёлкнул замок внутри. Дверь приоткрылась, и показалась голова мамы Максима, уже в ночной рубашке из жатого хлопка.
— Я спать ложусь. Тебе чего? — спросила она, раздражённо.
Я молча смотрела на неё, потом заглянула за её спину. Моя кровать — та самая, что я выбирала два года, изучая ортопедические матрасы. На тумбочке рядом с кроватью — её таблетки, баночка крема, стакан с водой.
— Это моя спальня, — произнесла я медленно.
Она скривилась в гримасе.
— Ну и что? Мне лестницу не осилить — сердце больное. Ты молодая, внизу поживёшь. Максим постель уже постелил в гостиной, можешь там спать. Вполне удобно.
И закрыла дверь передо мной, щёлкнув замком.
Я стояла на площадке между этажами, не понимая, что происходит. Внизу гремели кастрюли, орал телевизор — какой-то криминальный сериал.
Вот так он обсуждал с ней вселение. До того, как я уехала. Договорился, что его мама займёт спальню. Что я буду спать в гостиной. Что это нормально.
Я спустилась на кухню. Максим сидел за столом, ел пельмени прямо из кастрюли, не пользуясь тарелкой. Видимо, мама научила его хорошим манерам в детстве.
— Слушай, извини, — сказал он, не поднимая глаз. — Мама сама напросилась, я не смог отказать. Она же одна живёт, тебе же жалко должно быть.
За полгода наших отношений мы ни разу не встречались с его матерью. Максим всегда находил причины избежать этого. «Она болеет», «она в плохом настроении», «лучше на выходных». Я никогда не настаивала. Казалось, что это его проблема, его комплекс.
— Ты серьёзно думаешь, что это нормально? — спросила я. — Привёл сюда человека, не спросив меня. Она заняла мою спальню, мою кровать, — я чувствовала, как голос дрожит от напряжения.
Он вздохнул, как тот, кому наскучила эта беседа.
— Дом же теперь общий, правильно? Скоро поженимся. Мама права — нельзя быть жадной. Нужно делиться.
Я села напротив него, положила руки на стол, чтобы они не дрожали.
— Я дала тебе ключи, потому что доверяла тебе. Я подумала, что ты поймёшь, что значит мне этот дом. Что это не просто стены, а место, где я могу быть собой.
Он посмотрел на меня так, будто я говорила на китайском.
— Да что такого? Неделю потерпишь. — Он вернулся к пельменям. — Она не очень обременительна, поверь.
— А если она не уедет через неделю? — спросила я.
Максим отвёл взгляд, начал копать в кастрюле, ища последний пельмень.
— Может, ей понравится здесь. Дом большой, одной же много в её возрасте. Я думал, может, она у нас поселится. Тебе ведь не помешает?
Я не ответила. Просто встала и пошла в гостиную, где на раскладном кресле уже была расстелена постель.
Утром я спустилась на кухню с воспалённо-красными глазами. Мать Максима сидела за столом, пила чай из моей любимой чашки — той самой, с синими цветами незабудок, что подарила мне бабушка перед смертью. На столе стояла кастрюля с геркулесом, и мать смотрела на дверь, как охотник на добычу.
— Максим в душе. Каша готова, сынок! — крикнула она в мою сторону.
Это была не ошибка. Это было намерение.
— Простите? — спросила я, подходя к столу.
Она подняла глаза от чашки — холодные, расчётливые.
— Ну ты хозяйка. Вот и готовь завтрак. Я по чужим кухням не шарюсь. Максим мне сказал, что ты любишь хозяйничать. Вот и хозяйничай.
Я стояла на кухне, слушая, как она смакует каждый глоток чая из чашки бабушки.
Я достала телефон. Нашла номер мастера, что два года назад устанавливал замки в доме. Нажала вызов.
— Ты кому звонишь? — спросила мать, настораживаясь.
Три гудка. Четыре.
— Алло.
— Здравствуйте, мне мастер нужен. Замки поменять срочно. Все замки в доме. Можете сегодня?
Максим выскочил из ванной, мокрый, в одних штанах, когда услышал мой голос.
— Ты что делаешь?! — закричал он.
— Да, сегодня. Приезжайте в течение часа. Адрес отправлю СМС. — Я положила телефон на стол.
Мать смотрела с открытым ртом.
— Совсем обалдела? Какие замки?
— Свои, — ответила я спокойно. — На своём доме. Свадьба отменяется. Собирайтесь.
Повисла тишина. Слышно было только, как капает кран над раковиной.
Мать вскочила со стула, лицо её стало красным, фиолетовым почти.
— Да ты кто такая?! Как смеешь?! Мой сын тебе предложение делал, а ты — такая неблагодарная!
Максим шагнул ко мне, попытался взять за руку.
— Не горячись. Давай спокойно обсудим.
Я отстранилась.
— Обсуждать нечего. Я передумала с тобой жить. И замуж выходить тоже.
Он побледнел.
— Серьёзно? Из-за ерунды?
— Из-за того, что ты вселил сюда мать без спроса. Отдал ей мою спальню. Заставил меня спать в гостиной. Назвал меня жадной. Это не ерунда, Максим. Это ты. Это то, кто ты есть на самом деле.
Его мать кинулась между нами, ткнула пальцем мне в грудь.
— Он предложение сделал, а ты!
Я посмотрела на неё прямо в глаза.
— Ваш сын сделал предложение моему дому. Не мне. Дому.
Максим перешёл на угрозы.
— Ты пожалеешь. Думаешь, в твоём возрасте легко кого-то найти? Я тебе дал шанс.
Я посмотрела на него долго, пристально, как будто разглядывала незнакомца.
— Легче мне будет одной, чем жить с тобой.
Мастер приехал ровно через сорок минут. Я открыла дверь перед ним, а сама отошла в сторону. Максим и его мать метались по дому, собирая вещи в чемоданы и пакеты, ругались между собой.
— Замки менять? — спросил мастер, косясь на их крик из спальни. — Все замки?
— Да. Все входные двери, спальню, всё.
Мать вылетела из спальни с дешёвым чемоданом на колёсиках, красная от ярости.
— Ты ещё пожалеешь! Он золотой, а ты никто! Никто и ничто!
Я протянула ей пакет.
— Халат мой. Снимите и положите в пакет.
Она онемела.
Максим попытался вмешаться, подошёл ко мне.
— Да ладно, это же просто халат!
— Мой халат, — повторила я ледяным тоном. — Хочу обратно.
Мать зыркнула на меня так, как змея на врага, развернулась и ушла переодеваться. Вернулась через минуту, швырнула халат мне прямо в руки. Я сунула его в мусорное ведро — прямо при них, не торопясь, как будто выбрасывала мусор каждый день так же небрежно.
— Можете идти, — сказала я.
Максим не двигался.
— Ты серьёзно меня выгоняешь? После всего, что я для тебя делал?
— После того, как ты решил, что мой дом — теперь твой, и что я должна служить твоей матери. Да. Выгоняю.
Он схватил куртку, рванул к двери.
— Позвонишь сама через неделю. Будешь просить прощения.
— Не позвоню.
Мать прошипела на пороге, как кошка.
— Одинокая дурой и помрёшь!
Я ответила, не повышая голоса.
— Зато в своём доме. И это будет моё счастье.
Через два часа их не было. Мастер закончил работу, оставил новые ключи — два комплекта, всё как надо. Я проводила его до двери, дала чаевые, закрыла дверь. Щёлкнул новый замок — звук был твёрдый, окончательный, как приговор.
Тишина. Настоящая, полная, абсолютная.
Я вернула кресло к окну, в то место, где оно стояло до приезда его матери. Села, укрылась пледом. Телефон завибрировал — девять пропущенных вызовов от Максима. Десятый звонок пришёл прямо в тот момент. Я посмотрела на экран, на его улыбающееся лицо в аватарке, и заблокировала номер.
Поднялась в прихожую. Достала из кладовки рамку с ключами — она лежала там, завёрнутая в старое полотно, как артефакт. Повесила на стену, на то же место. Открыла стекло аккуратно, положила внутрь один из новых ключей, рядом со старыми. Закрыла стекло.
Провела пальцем по холодной поверхности.
За окном соседи гуляли с собакой, смеялись, были счастливы в своей простоте. Я смотрела на них и улыбалась в первый раз за эти два дня.
Дом был снова мой.