Три года она приезжала на 47-й километр с жёлтыми подсолнухами. Три года стояла у знака и возвращалась домой — в пустоту. Но в этот раз была метель. И на обочине она увидела то, что заставило её опуститься на колени прямо в снег.
Соломия остановила внедорожник на 47-м километре заснеженной трассы.
Ровно три года назад на этом повороте чёрный лёд забрал Данилку.
Семь лет. Жёлтая куртка. Он любил подсолнухи — говорил, что они похожи на маленькое солнце, только которое можно потрогать. Она привозила их каждый год. Жёлтые, немного нелепые в декабрьском снегу.
Муж не выдержал горя и ушёл через год. Она его не винила. Она сама себя едва выносила.
Жизнь превратилась в существование с одной традицией — приехать сюда, постоять, уехать обратно в квартиру, где всё было как при Данилке, только без него.
Она вышла из машины. Метель была сильной — не та, что можно переждать, а та, что гнёт деревья и заметает дорогу прямо под ногами. Она всё равно пошла к знаку.
Положила подсолнухи. Постояла.
Говорила ли она что-нибудь — она никогда не помнила потом. Просто стояла.
Когда пошла обратно, споткнулась о что-то.
Опустила взгляд.
У самой обочины, почти занесённые снегом, лежали два маленьких существа. Серые, мокрые, прижавшиеся друг к другу.
Она присела.
Волчата. Совсем маленькие — недели три, не больше. Живые — она видела, как поднимается и опускается бок одного из них.
Соломия смотрела на них.
Один открыл глаза.
Жёлтые. Как подсолнухи.
Она опустилась на колени прямо в снег.
— Боже, — сказала она вслух. — Боже мой.
Она не знала, сколько простояла так. Метель выла. Снег засыпал её плечи.
Потом она сняла куртку. Завернула обоих.
Встала. Пошла к машине.
В машине было тепло. Волчата лежали у неё на коленях — живые, дышащие.
Соломия сидела и не ехала.
Три года она приезжала сюда умирать немного. Постоять у знака, почувствовать вину, которая никуда не уходила, и уехать обратно в пустую квартиру. Это был её ритуал. Её способ не забыть, не отпустить, не предать.
А сейчас у неё на коленях лежали двое живых.
Она достала телефон. Нашла номер ветеринарной клиники в ближайшем городе. Позвонила.
— У меня волчата. Маленькие, недели три. Нашла на обочине в метель. Что мне делать?
— Везите. Сейчас.
Она поехала.
В клинике волчат взяли сразу. Молодой ветеринар — лет тридцати, с усталыми глазами — осматривал их быстро, профессионально.
— Переохладились. Но живые. Сильные. — Он поднял голову. — Вы откуда их взяли?
— 47-й километр. На обочине лежали.
— Там недавно был наезд. Вероятно, мать не выжила. — Он смотрел на неё. — Вы случайно остановились?
— Нет, — сказала Соломия. — Не случайно.
Она объяснять не стала. Он и не спрашивал больше.
— Что с ними будет? — спросила она.
— Выходим. Потом — в реабилитационный центр для диких животных. Их нельзя держать дома.
— Я знаю.
— Но пока они маленькие — им нужно тепло, кормление каждые три-четыре часа. Есть кто-то, кто может взять их на первое время? До реабилитационного центра?
Соломия смотрела на двух серых комочков на металлическом столе.
Один снова открыл жёлтые глаза.
— Я возьму, — сказала она.
— Вы понимаете, что это значит? Ночные кормления, постоянный уход—
— Понимаю.
Ветеринар смотрел на неё. Что-то в её лице, видимо, убедило его.
— Хорошо. Покажу, как готовить смесь.
Домой она вернулась в одиннадцать ночи.
Квартира встретила её тишиной — привычной, давящей. Она внесла коробку, поставила на пол у батареи.
Волчата спали.
Соломия сидела рядом на полу и смотрела на них.
Она думала о Данилке. Думала всегда — каждый день, в каждую минуту тишины. Но сейчас это было иначе. Не та боль, от которой хочется закрыть глаза. Что-то рядом с ней — и что-то живое рядом с ней.
В три ночи один из волчат запищал.
Соломия уже не спала. Взяла бутылочку, которую показал ветеринар. Взяла волчонка на руки.
Он пил жадно, вцепившись лапами.
Она смотрела на него и думала о том, что три часа назад стояла на снегу у знака с жёлтыми подсолнухами и думала — ещё один год. Ещё один год я это выдержу.
А сейчас держала живое.
Утром позвонила на работу — взяла несколько дней. Потом позвонила в реабилитационный центр — там подтвердили, что возьмут волчат через три-четыре недели, когда окрепнут.
Три-четыре недели.
Она составила расписание кормлений. Поехала в зоомагазин — купила всё, что сказал ветеринар. Вернулась.
Волчата встретили её писком.
— Ладно, — сказала она им. — Ладно.
Сосед по лестничной клетке — пожилой Степан Викторович, который всегда здоровался и никогда не спрашивал — однажды остановил её у лифта.
— Слышу, у вас что-то… пищит по ночам.
— Волчата, — сказала она.
Он смотрел на неё секунду.
— Давно такого не слышал, — сказал он. — Хорошо, что пищит.
Она поняла, что он имеет в виду. Не волчат.
— Да, — сказала она.
Три недели пролетели иначе, чем любые предыдущие три недели за три года.
Соломия просыпалась не потому что не могла спать, а потому что надо было кормить. Ела не потому что заставляла себя, а потому что забывала — потом вспоминала — и шла есть. Выходила на улицу не потому что надо было «двигаться», а потому что волчатам нужен был воздух.
Они росли. Неожиданно быстро.
Тот, что с жёлтыми глазами, — Соломия называла его про себя Солнцем, хотя понимала, что имён давать нельзя, — он первым научился ходить. Потом — первым освоил миску.
Второй — серый, с тёмной полосой — был тише. Наблюдал. Смотрел на Соломию долго, изучающе.
В день, когда нужно было везти их в реабилитационный центр, она долго собиралась.
Сидела у коробки. Смотрела.
— Вы спасли меня, — сказала она им. — Я думаю, вы должны это знать.
Волчата смотрели на неё.
В реабилитационном центре её встретила молодая женщина в тёплом комбинезоне. Приняла коробку. Заглянула.
— Хорошие. Выходили.
— Старалась.
— Вы впервые с нами?
— Да.
— Хотите остаться волонтёром? Нам нужны люди. Не всегда есть кто за ними смотреть.
Соломия смотрела на волчат.
— Да, — сказала она. — Хочу.
Домой ехала другой дорогой — не через 47-й километр. Просто так получилось. Потом поняла, что сделала это намеренно.
Не потому что хотела забыть. Данилка был с ней — всегда, в каждом жёлтом цвете, в каждом подсолнухе.
Просто в этот раз она ехала не к смерти.
Она ехала домой.
Квартира встретила тишиной. Но другой. Соломия остановилась в прихожей и прислушалась.
Тишина без писка. Без кормлений в три ночи. Без живого движения в коробке у батареи.
Она прошла на кухню. Поставила чайник.
Достала телефон. Открыла контакты реабилитационного центра.
— Когда мне можно приехать в следующий раз?
— В любое время, — сказали ей. — Мы рады.
Она сделала чай. Сидела у окна.
Думала о том, что три года ездила на 47-й километр умирать по чуть-чуть. Что Данилка любил подсолнухи. Что волчонок с жёлтыми глазами смотрел на неё в метель — и что-то в ней сдвинулось.
Может, он ждал именно её.
Может, она ждала именно их.
Она не знала.
Знала только одно — в эту ночь она уснула раньше полуночи. И не просыпалась до утра.
Впервые за три года.