Далеко в северной части Урала, в глубокой таежной глуши, затерялась маленькая деревушка Заозёрье. Всего одиннадцать дворов, да и то неровно, потому что одна избушка стояла особняком, у самого леса, словно сторонилась людских глаз. Вокруг деревни стеной поднимался вечнозелёный хвойный лес, а над острыми вершинами елей синели горные громады. Горы обступили Заозёрье со всех сторон тяжелыми валами, будто нарочно охраняя его от внешнего мира.
Ближе всех придвинулась Ручьевая гора с седой лохматой вершиной. В пасмурную погоду она пряталась в облачной мгле, словно и вовсе не существовала. С той горы сбегало множество звонких ручейков, один из которых весёлый и говорливый, катился прямо к деревушке и круглый год поил людей студеной, чистой, как горная слеза, водой. Этот ручей был главным богатством Заозёрья, его сердцем и кровью.
Все деревенские мужики были заядлыми охотниками. Летом и зимой они почти не выходили из лесу, потому что он был совсем рядом, под боком. Каждое время года несло свою добычу: зимой охотились на куниц, волков, лисиц, иногда встречали медведей-шатунов; осенью промышляли белку и боровую птицу; весной охотились на диких коз; летом ловили всякую пернатую мелочь. Круглый год это была тяжёлая, порой смертельно опасная работа, но других доходов в Заозёрье не было.
В той крайней избушке, что сиротливо жалась к тёмному ельнику, жил старый охотник Игнат со своим маленьким внучком Прошкой. Избушка почти вросла в землю, глядя на белый свет одним подслеповатым окошком. Под скрипучим крыльцом, сбитым из неотёсанных бревен, ночами тоскливо подвывал голодный Угар, одна из лучших промысловых собак во всём Заозёрье. Перед каждой охотой дед Игнат мучил верного пса впроголодь три дня подряд, чтобы тот злее искал дичь и азартнее выслеживал всякого зверя.
Однажды вечером маленький Прошка, едва ворочая пересохшим языком, спросил деда с большим трудом, приподняв голову с жёсткого изголовья:
— Деда, а деда!.. А сейчас олени с телятами ходют?
— С телятами, внучок, с телятами, — отозвался Игнат, не переставая доплетать из бересты новые лапти. — Уж такое время, самая пора.
— Вот бы, деда, теленочка добыть… А? Желтенького бы…
— Погоди малость, добудем тебе теленочка, — ласково, но твердо пообещал старик. — Вот как жара самая наступит, станут олени с телятами от оводов в густую чащобу прятаться, тут-то я твоего желтенького и выслежу. Будет тебе гостинец, внучек!
Мальчик ничего не ответил, только тяжело вздохнул по-взрослому. Было ему всего шесть лет, и уже второй месяц он лежал пластом на широкой деревянной лавке, укутанный в тёплую оленью шкуру. Захворал Прошка ещё по весне, когда талые воды затопили низины, и никак не мог выправиться. Его смуглое, прежде живое личико побледнело и заострилось, глаза стали непомерно большими, ручонки совсем прозрачными, как тонкий пергамент. Дед видел, как внучонок таял не по дням, а по часам, и не знал, чем помочь беде.
Игнат поил мальчика наговорной травой, два раза таскал парить в баню, прикладывал к груди разогретую глину, но ничего не помогало. Прошка почти ничего не ел. Пожует сухую корочку чёрного хлеба и весь обед готов. От весны в кадушке оставалась только солёная козлятина, но Прошка и смотреть на неё не мог, отворачивался к стене с брезгливостью и отвращением.
«Ишь чего захотел: теленочка… — думал старый Игнат, доковыривая лапоть костяным шильцем. — Ужо надо добыть. Нельзя мальца без радости оставлять». Было Игнату лет семьдесят с гаком: седой, сгорбленный, сухонький, с непомерно длинными жилистыми руками. Пальцы скрюченные, как сухие древесные сучья. Но держался он ещё бодро и кое-что охотничьим промыслом добывал. Только глаза начали сильно изменять, особенно зимой, когда снег искрится слепящей алмазной пылью. Из-за слабых глаз развалилась у него труба на крыше, прогнил тес, и сам он частенько сидел дома, когда другие охотники уж давно промышляли в лесу.
Пора было старику на покой, на тёплую печку, да вот замениться некем. А тут ещё Прошка на руках, сиротинушка. О нём позаботиться надобно. Отец мальчонки, единственный сын Игната, помер три года назад от гнилой горячки. Мать, молодая тихая женщина, заели волки, когда она с маленьким Прошкой зимним вечером возвращалась из деревни в свою одинокую избушку. Ребёнок спасся чудом: мать, пока озверевшие хищники рвали ей ноги, закрыла сына своим телом, и волки, насытившись, не тронули малыша. Старому деду пришлось поднимать внучка одному.
Таяли последние дни июня, самое жаркое, парное время в Заозёрье. Дома оставались только глубокие старики да малые дети. Охотники разбрелись по лесу за оленями. В избушке Игната несчастный Угар уже третий день выл от голода, будто настоящий зимний волк.
— Видно, Игнат на охоту собрался, — переговаривались у колодца бабы. — Уж больно пес у него надрывается.
Так оно и было. Вскоре старик вышел из своей покосившейся избушки с тяжелой кремневой винтовкой в руке, отвязал Угара и, не оглядываясь, направился к лесу. На нём были новые лапти, котомка с ломтем хлеба за плечами, дырявый до блеска кафтан и тёплая оленья шапка на голове. Игнат давно не признавал никаких картузов, зиму и лето ходил в этой шапке, которая защищала его лысую, коричневую от загара голову и от стужи, и от зноя.
— Ну, Прошка, поправляйся тут без меня, — напутствовал Игнат внука на прощанье, поправляя на нём сползшую оленью полсть. — За тобой старая Глафира приглядит, я с ней уговорился. А я постараюсь, без теленочка не ворочусь.
— А принесешь, деда? — в который раз прошелестел мальчик, цепляясь слабой рукой за рукав дедова кафтана.
— Сказал — принесу, стало быть, так тому и быть.
— Непременно желтенького, как солнышко.
Дед Игнат давно собирался за оленями, да всё жалел оставлять внука одного. Теперь же, когда старая Глафира, сердобольная соседка, вызвалась посидеть с Прошкой, он решился попытать счастья. В лесу Игнат был как дома. Как ему не знать этого леса, когда всю свою долгую жизнь он пробродил по нему с ружьём да с собакой? Все тропы, все приметы, каждый буерак и каждое звериное логово знал старик на сто вёрст окрест.
В конце июня в лесу было благодатно: трава пестрела цветами, в воздухе стоял густой медовый аромат душистых трав, а с высокого неба глядело ласковое солнце, обливая светом и лес, и траву, и говорливую речушку в осоке, и далёкие сизые горы. Чудно и хорошо было кругом, и Игнат не раз останавливался, чтобы перевести дух. Тропинка змейкой взбиралась на гору, минуя большие камни, обросшие седым лишайником, и крутые уступы. Молодые берёзки, густые кусты жимолости и раскидистая рябина, вся в алых гроздьях, ютились по обочинам. То и дело попадались густые перелески молодого ельника, который зеленой колючей щёткой вставал по сторонам дороги.
С половины горы открывался широкий вид на далёкие горы и само Заозёрье. Деревушка спряталась на дне глубокой котловины, и избы казались лишь тёмными точками. Игнат, заслонив ладонью глаза от солнца, долго глядел на свою избушку, чёрневшую у кромки ельника, и думал о внуке. Сердце кололо от беспокойства.
— Ну, Угар, ищи, ищи, родимый! — проговорил он, когда они спустились с горы и свернули с тропы в сплошной, дремучий ельник.
Псу не нужно было повторять приказание. Он отлично знал своё дело: уткнул острую морду в землю и быстро скрылся в чаще, только мелькнула напоследок его спина с жёлтыми подпалинами. Охота началась.
Громадные ели поднимались высоко к небу, пронзая его острыми вершинами. Их мохнатые ветви переплетались между собой, образуя над головой охотника непроницаемый тёмный свод. Только кое-где сквозь густую крону пробивался веселый солнечный луч и золотым горячим пятном ложился на жёлтый мох или широкий резной лист папоротника. Трава почти не росла, и Игнат шёл по мягкому, пружинистому мху, как по драгоценному ковру. Каждый шаг был расчётлив и осторожен.
Несколько часов брёл охотник по этому сумрачному безмолвию. Угар словно в воду канул. Только изредка хрустела под ногой сухая ветка да где-то в вышине стучал невидимый пёстрый дятел. Игнат внимательно осматривал всё кругом: нет ли свежего следа, не сломал ли олень рогами ветку, не отпечаталось ли на влажном мху раздвоенное копыто, не объедена ли трава на кочках. Ничего. Только пустота и молчание дремучего леса.
Начало смеркаться. Старик почувствовал, как усталость свинцом наливает ноги. Нужно было думать о ночлеге. «Верно, оленей распугали другие охотники, — с горечью подумал он. — Далеко ушли звери». Но вот впереди послышался слабый, сдавленный собачий визг, и тотчас затрещали ветви. Игнат прижался спиной к шершавому стволу ели и замер, вскидывая винтовку.
Это был он. Настоящий большерогий красавец олень, самое благородное из всех лесных животных. Вот он приложил тяжёлые ветвистые рога к самой спине и замер, внимательно вслушиваясь и обнюхивая воздух, готовый в следующую секунду молнией исчезнуть в чаще. Старик сразу заметил оленя, но тот был слишком далеко — не достать пулей. Угар лежал в кустах и не смел дохнуть в ожидании выстрела; он слышал зверя, чувствовал его манящий запах, весь трепетал от азарта и голода. Вот грянул выстрел, и олень, словно спущенная с тетивы стрела, понёсся вперёд. Игнат промахнулся, а Угар обиженно взвыл от голода и разочарования. Бедный пес уже чувствовал запах жареной оленины, видел сахарную кость, которую ему бросит хозяин, а вместо этого приходилось ложиться спать с пустым брюхом.
— Ну, пусть ещё погуляет, — рассуждал вслух Игнат, когда вечером сидел у маленького костерка под густой столетней елью. — Нам с тобой теленочка нужно, Угар… Слышишь? Не простого зверя, а именно теленочка.
Собака только жалобно виляла хвостом, положив острую морду на вытянутые лапы. На её долю сегодня выпала одна-единственная сухая хлебная корочка. Огонь потрескивал, и тень охотника танцевала на стволах окружающих елей. Ночь в лесу была неспокойной, полной звуков и шорохов.
Три дня бродил Игнат по лесу с Угаром, и все напрасно. Олень с телятами словно земля поглотила. Старик обходил знакомые места, заглядывал в буераки, проверял звериные логова, но везде одна пустота. На четвёртый день, когда продовольствие почти закончилось, Игнат встретил охотника Василия.
— Где же олени? — спросил Игнат, растирая усталые глаза.
— Далеко уходят в горы, когда жара такая, — ответил Василий. — Там прохладнее. Может, тебе к речке подняться, у истоков ручьём ходят с телятами.
Игнат поблагодарил и двинулся выше в горы. Ноги уже не слушались, спина ломилась, но дед думал только о Прошке. Теленочка нужно добыть. Обещание дал, обещание нужно сдержать.
На пятый день охоты, поднявшись высоко в горы, Игнат наконец увидел её. Молодую оленицу с жёлтым телёнком, похожим на солнышко. Это была та самая добыча, которую ждал старик. Но в этот момент из кустов выскочил огромный волк, видимо, охотившийся за тем же. Опасный миг. Игнат выстрелил в волка, затем в оленицу, но рука дрожала от усталости, и первый выстрел лишь ранил хищника. Волк с ревом бросился на охотника.
Что произошло дальше, Игнат помнил как во сне. Острые клыки, горячее дыхание, боль, огромная пасть… Угар бросился на помощь хозяину, и в дикой схватке волк был повален и убит, но Игнат был тяжело ранен. Кровь текла из порванной артерии на шее. Силы покидали старика, зрение темнело.
Последнее, что он видел перед потерей сознания, — это жёлтого теленка, спокойно паслась рядом с матерью, словно ничего не произошло.
Прошка ждал деда. День за днём мальчик лежал в избушке и смотрел в окно, ловя каждый звук, каждый шорох. Старая Глафира кормила его бульоном, но Прошка не ел, только ждал. На восьмой день старая соседка поняла, что нужно послать в лес людей. Охотники нашли Игната далеко в горах, без сознания, рядом с убитым волком и жёлтым теленком. Чудо спасло старика: кровь закупорилась льдом с ледяного ручья, в который он упал без сознания.
Когда Игнат пришёл в себя в избе лекаря, первое, что он спросил:
— Теленок? Вы нашли теленка?
— Нашли, старик, нашли. Лежит в твоей избушке. Прошка уже видел его.
И в этот момент Игнат понял, что жизнь ещё стоит того, чтобы её прожить.