Муж не смог пойти в театр — и предложил позвонить Виктору Андреевичу. Лена молчала в трубку. Потом согласилась. И это оказался лучший театральный вечер в её жизни.
Серёжа позвонил в половину седьмого, когда я ещё стояла у плиты в фартуке.
— Ленусь, тут такое дело…
Я сразу поняла: что-то с нашими планами. Мы собирались в театр. Билеты он купил месяц назад — на Островского, в драматический. Я даже платье достала — тёмно-синее, с кружевным воротником, которое надеваю раза три в год.
— Говори уже.
— Михалыч сегодня совещание назначил. На восемь. Я никак не вырвусь.
Я вздохнула. Не потому что злилась — просто устала от вечных переносов.
— Ладно, Серёж. Ничего страшного.
— Подожди! Я уже придумал. Билеты не пропадут. Позвони Виктору Андреевичу.
Я помолчала.
Виктор Андреевич — Серёжин научный руководитель, ещё с аспирантуры. Семьдесят два года, вдовец уже восемь лет, большой любитель театра. Мы виделись с ним несколько раз на кафедральных вечерах — он всегда говорил с той особой обстоятельностью, которая бывает у людей, у которых в голове много всего интересного и они рады поделиться.
— Серёж, это… не странно?
— Что странного? Он одинок, он любит театр, билет всё равно пропадёт. Я ему уже написал, он не против.
— Ты уже написал?
— Ну, я знал, что ты согласишься.
— Я ещё не согласилась.
— Ленусь, ну пожалуйста. Ему будет приятно. И тебе скучно не будет — он умный, интересный. Вы с ним отлично поладите.
Я смотрела на своё платье, висящее на двери.
— Хорошо, — сказала я.
— Вот умница. Люблю тебя.
— Ты мне должен театр, — сказала я.
— Куплю на следующий месяц. Обещаю.
Он повесил трубку. Я смотрела на телефон.
Муж только что выбрал мне мужчину на вечер.
Виктор Андреевич ждал у входа в театр — в тёмном пальто, с программкой уже в руке. Увидел меня, улыбнулся.
— Елена Михайловна. Рад, что Серёжа додумался позвонить. Он у вас умный человек.
— Иногда, — сказала я.
Он засмеялся. Негромко, по-настоящему.
Мы прошли в зал, нашли места. Виктор Андреевич раскрыл программку.
— Вы Островского любите?
— Честно? Почти не знаю. Всё собиралась.
— Значит, сегодня узнаете. Это хорошая постановка — я смотрел рецензии. Режиссёр молодой, но с головой.
Он говорил негромко, не поучая — просто рассказывал, как рассказывают о чём-то, что нравится. Про Островского, про купеческую Москву, про то, как театр в девятнадцатом веке был единственным местом, где можно было говорить правду.
— Цензура была жёсткая, — говорил он, — но Островский умел так написать, что всё понимали, а придраться было не к чему. Это искусство — сказать правду так, чтобы она прошла мимо запретов.
— Вы давно занимаетесь театром?
— Я занимаюсь наукой, — улыбнулся он. — А театр — это моё лекарство. После того как Люда умерла — я первый год в театр ходил каждую неделю. Просто чтобы сидеть среди людей и думать о чём-то кроме.
Он сказал это просто, без жалости к себе.
— Помогало?
— Помогало. Театр честный. Он не притворяется, что всё хорошо. Он показывает — и больно, и смешно, и всё одновременно. Это правда жизни в двух часах.
Погас свет.
Спектакль оказался хорошим — именно таким, каким я хотела его видеть, не зная об этом. Живым, немного горьким, с той интонацией, от которой щемит где-то в груди.
В антракте мы пили кофе в буфете. Виктор Андреевич говорил про главную героиню — Катерину, не из «Грозы», из другой пьесы — как она пытается жить по своим правилам в мире, который живёт по чужим.
— Это вечная тема, — говорил он. — Каждый хоть раз стоял перед этим: жить, как принято, или жить, как чувствуешь. Островский не даёт ответа. Он просто показывает цену каждого выбора.
— А вы сами как жили?
Он помолчал.
— По-разному, — сказал наконец. — Молодым — как принято, думал, что так надо. Потом Люда. Она всегда говорила — делай как чувствуешь, а не как должен. Я не сразу научился. — Пауза. — Она была права.
Второй акт мы смотрели молча. Рядом — просто рядом, как сидят люди, которым не нужно заполнять тишину словами.
После спектакля он проводил меня до такси.
— Спасибо, Елена Михайловна. Давно не было такого вечера.
— Мне тоже, — сказала я. — Серёжа не знает, что сделал.
— Он знает, — улыбнулся Виктор Андреевич. — Он умный человек. Я же говорил.
Такси тронулось. Я смотрела в окно на ночной город.
Дома Серёжа уже вернулся с совещания — сидел на кухне с чаем, усталый, виноватый.
— Ну как? Не скучно было?
— Нет, — сказала я.
— Поладили с Виктором Андреевичем?
— Поладили.
Он смотрел на меня — пытался понять, обижена я или нет.
— Правда всё нормально?
— Правда, — сказала я. И это было правдой. — Серёж, он рассказывал про Островского. Про то, как театр помогал ему после смерти жены. Про то, что она говорила ему жить, как чувствуешь.
— И?
— И я подумала, что мы редко так разговариваем. По-настоящему, про что-то важное.
Серёжа молчал.
— Не потому что что-то не так, — поправила я. — Просто — редко.
Он поставил кружку. Посмотрел на меня.
— Давай поговорим.
— Сейчас?
— Ты же не спешишь никуда?
— Не спешу.
Мы сидели на кухне до полуночи. Говорили — о театре, о работе, о том, что хотим на самом деле через пять лет. О том, куда поехать летом. О том, что он давно хочет снова взяться за диссертацию, которую бросил.
Обычные разговоры. Но настоящие.
Утром он написал Виктору Андреевичу — поблагодарил за вечер.
Тот ответил коротко: «Серёжа, твоя жена умная женщина. Береги».
Серёжа показал мне.
— Ты что ему сказала?
— Ничего особенного, — ответила я. — Просто разговаривали.
Он смотрел на меня с тем выражением, с которым смотрят, когда понимают: произошло что-то, чего не планировалось, но оно вышло правильно.
— Билеты куплю на следующий месяц, — сказал он.
— На Островского.
— На что скажешь.
— На Островского, — повторила я. — Теперь я его знаю. Хочу увидеть ещё.