Портфель он забыл в среду.
Обычный тёмно-коричневый кожаный портфель, потёртый по углам, с латунным замочком — я подарила ему лет восемь назад. Он с ним ходит каждый день. Без портфеля никогда не выходит из дома.
А в среду забыл. На тумбочке в прихожей.
Я заметила это часов в одиннадцать утра, когда вернулась с работы за забытым ноутбуком. Схватила ноут, развернулась к двери — и увидела портфель.
Первая мысль — позвонить. Вторая — а что толку, он на объекте. Третья — мне же вечером на дачу, а ключи от дачи в маленьком отделении портфеля. Игорь всегда там их держит.
Я открыла портфель.
Он был набит бумагами. Не рабочими — его рабочие бумаги я знаю в лицо. Здесь была одна папка. Толстая, тёмно-синяя, с металлическим зажимом. Такие папки я видела только в поликлинике.
Я хотела просто отодвинуть её, чтобы найти ключи.
Из папки торчал уголок бланка с шапкой.
«ГБУЗ. Онкологический диспансер номер…»
Я прочитала и не сразу поняла, что прочитала. Стояла и смотрела на слово «онкологический».
Потом опустилась на пол. Прямо там, между тумбочкой и вешалкой.
Первый лист — направление от семнадцатого января. Полгода назад. Соколов Игорь Викторович.
Второй — заключение УЗИ. «Образование в проекции печени. Множественные вторичные очаги».
Я не медик, работаю в банке. Но слово «вторичные очаги» слышала. У бабушки было. Это метастазы.
Дальше — КТ, МРТ, биопсия, гистология. Я листала быстро, ловя глазами отдельные слова.
«Стадия IV.» «Неоперабельно.» «Рекомендовано: паллиативная химиотерапия.»
Последний документ — заключение консилиума. Двенадцатое марта. Внизу от руки: «Прогноз выживаемости — три-пять месяцев. Пациент информирован. От химиотерапии отказался».
Сегодня семнадцатое июля.
Прошло четыре месяца.
Я сидела на полу. Не плакала. Мне было очень тихо в голове. Как под водой. Слышала, как капает кран на кухне, как за окном стригут газон.
Из кухни пахло супом. Игорь утром сварил. Куриный, с вермишелью, как я люблю. Сказал: «Тань, ты только разогрей, я сегодня поздно».
Он это говорит мне каждое утро уже полгода.
Я вспоминала.
Как в феврале он вдруг пришёл с работы с тюльпанами. Просто так. «Захотелось». Я тогда смеялась: «Игорёша, что с тобой?»
Как двенадцатого марта — в тот самый день, я теперь понимала, — он вечером сел рядом на диване: «Тань, тебе не должно быть тяжело со всей этой бытовухой. Давай я возьму на себя ужины. И квитанции».
Я рассмеялась: «Игорь, ты за двенадцать лет ни одной тарелки не помыл».
Он улыбнулся: «Значит, пора начинать».
С того дня он готовил каждый вечер. Учился по видео. Первые супы были ужасные — пересоленный борщ, сырая внутри курица. Я хихикала, ела, хвалила. Он сосредоточенно записывал в маленькую книжечку, что не получилось.
К июню готовил отлично. Я говорила подругам: «У меня Игорь как заново родился».
А ещё он взял на себя все коммунальные платежи и показал мне приложение банка: «Вот тут кнопка. Если что — сама сможешь».
Отогнал машину в сервис, договорился о ТО на год вперёд: «Тань, вот визитка — этот Славик надёжный».
Подписал меня на онлайн-курс по личным финансам. Я ленилась, он подпихивал: «Пройди, тебе полезно».
Съездил со мной к нотариусу «переоформить пару бумажек». Оформил на меня доверенность на всё. Я тогда фыркнула: «Что, помирать собрался?» Он засмеялся: «Не сегодня».
В мае предложил съездить к моим родителям в Тверь. Сидел с моим папой на веранде, пил чай. Долго. Я слышала обрывки: «Танюша… когда что… вы её…»
В июне познакомил меня с новым соседом: «Тань, это Витя, у него мастерская, если что сломается — вот его номер».
В начале июля отдал мне пароли от всех аккаунтов. Записал на бумажке: «Пусть будет».
Каждое из этих действий я, дура, принимала за второй медовый месяц.
Я сидела на полу и понимала: он не проявлял ко мне заботу.
Он готовил меня. Учил жить без него.
Систематически, по пунктам. Как инженер-проектировщик. Он всю жизнь проектирует системы вентиляции — чтобы после его расчётов оно работало годами. Без сбоев. Без его присутствия.
Последние полгода он проектировал систему, в которой я буду жить, когда его не станет.
Суп — чтобы я умела разогреть себе еду. Автоплатежи — чтобы не отключили свет. Витя с четвёртого этажа — чтобы было кому позвонить. Курс по финансам — чтобы знала, что у нас на счетах. Разговор с папой — чтобы папа знал, что мне надо помогать. Тюльпаны в феврале — чтобы я запомнила его живым.
Я позвонила ему. Пальцы не слушались.
— Тань, ты чего? Я на объекте.
— Игорёш.
Голос его. Обычный, слегка усталый. Живой.
Он замолчал. На секунду. На две.
Потом сказал тихо:
— Ты открыла портфель.
— Да.
— Я поеду домой. Жди меня. Не садись за руль. Я такси возьму.
— Игорь. Четыре месяца.
— Танечка. Дождись меня. Я скоро.
Он вошёл через час. Разулся аккуратно, повесил пиджак. Присел передо мной на корточки на кухне.
— Танюша. Посмотри на меня.
Худой. Он же худой стал за полгода. Я это видела каждый день по чуть-чуть и не замечала.
— Почему ты не сказал?
Он смотрел мне в глаза. Долго.
— Тань. Я знал, что если я скажу двенадцатого марта — ты бросишь работу, будешь возить меня по клиникам, залезешь в кредиты на лечение, которое всё равно не поможет. Ты изведёшь себя. А в итоге, когда я всё равно умру, ты останешься одна, без сил, без денег, без работы, и не будешь уметь жить. Я решил по-другому.
— Игорёш.
— Мне сказали — три-пять месяцев. Я хочу, чтобы ты меня запомнила таким, как я есть. Не в койке. Просто как мужа, который варит тебе суп. И готовит тебя. Чтобы ты потом жила.
— Сколько сейчас?
Он молчал.
— Месяц. Может, полтора. Уже в лёгких.
Я обняла его. Крепко, как двенадцать лет не обнимала.
— Я не готова.
— Ты готова, Тань. Ты просто ещё не знаешь. Я тебя научил. Ты всё умеешь.
— Я не хочу справляться.
— А придётся, Танюш. Иначе я зря варил тебе этот суп.
Он прожил ещё сорок три дня. Последние две недели — в хосписе, который сам себе выбрал ещё в апреле.
Я вожу теперь машину. Плачу коммуналку через приложение. Готовлю себе суп с вермишелью — с укропом, с лаврушкой, с морковкой звёздочками, как он делал. Иногда получается похоже.
Витя с четвёртого этажа приходил чинить кран. Взял восемьсот рублей.
Курс по финансам я допрошла.
Каждое утро, когда вхожу на кухню и вижу пустой стул за столом, я говорю:
— Игорь. Я справляюсь. Смотри. Я справляюсь.
И иду ставить чайник.