Запах чая разбудил меня не так, как обычно. Не тот знакомый аромат, когда я сама встаю до будильника в тишине, а совсем другой. Навязчивый, сладковатый, с явной мятой и чем-то липким, от чего сразу захотелось зарыться лицом в подушку и забыться. Но дверь скрипнула, и я распахнула глаза.
В проеме стояла Нина Петровна, моя свекровь. В старом халате, волосы худо-бедно собраны в пучок, в руках — моя любимая кружка, из которой я обычно пью кофе по утрам. Кружка была полна, над ней поднимался пар, и я смотрела на этот пар, не в состоянии сообразить, что происходит. Потому что Нина Петровна последние пять лет не то что чай мне — даже «здравствуйте» произносила через губу, как сквозь зубы.
— На, выпей. Покрепче будешь спать, — сказала она, шагнув в комнату и поставив кружку на тумбочку.
Я села резко, натянув одеяло до подбородка. Руки у свекрови были красные, явно только что из под крана.
— Я там травок добавила, мятка, мелиса. Пей давай, не стесняйся, — добавила она, и шаркающие тапки унесли её из спальни.
Я слышала, как она скрипнула дверь в свою комнату. Осталась одна с этой кружкой. Пар всё поднимался, и в голову полезла дурацкая, стыдная мысль: она решила меня отравить. Просто так, с мятой и с ласковым голосом.
Глупо, конечно. Кто травит успокоительным сбором? Но за пять лет общения с Ниной Петровной я привыкла к совсем другому. Привыкла, что мои котлеты — «пресные и не женские», что работа — «не женское дело», что ребенок, которого пока нет, «у такой, как я, не получится здоровым». Привыкла к холодному молчанию за столом, к демонстративным уходам в комнату сразу после моего прихода с работы, к тяжелым вздохам на кухне, когда я мою посуду.
А тут — чай. В постель. С травками. С любовью? Это пахло обманом.
Я отодвинула кружку на край тумбочки. Встала, натянула халат и пошла на кухню ставить свой кофе. Мимо двери свекрови я крадась на цыпочках, как на разведке. Глупо, но внутри поселился холодок. Что-то здесь было не так. Слишком сладко. Слишком ласково. От людей, которые пять лет точат тебя, как ржавина железо, просто так ласка не приходит.
Вся неделя тянулась, как жевательная резинка. Утром я просыпалась от запаха чая и шаркания тапок. В обед находила на плите тарелку с супом, прикрытую другой тарелкой, хотя не просила. Вечером я возвращалась в спальню и видела, что кто-то трогал мои вещи. Мой блокнот, который я оставляла слева, оказывался в центре. Ручка, лежавшая параллельно, становилась перпендикулярной.
Я перестала пить этот чай. Выливала его в раковину, когда свекровь уходила к себе, и мыла кружку так тщательно, чтобы не осталось запаха. Каждый раз я чувствовала себя то параноиком, то последней сволочью. Может быть, она правда просто заботится? Может, я со своими тараканами перегибаю палку?
Но в пятницу произошло то, что развеяло все мои сомнения. Я зашла на кухню и застала Нину Петровну за странным занятием. Она стояла спиной ко мне у плиты и колдовала над заварником. Она не просто сыпала обычную заварку. Она достала с верхней полки маленький целлофановый пакетик, запустила туда пальцы, выудила щепотку какой-то трухи и кинула в заварник. Потом быстро убрала пакетик на место, встала на цыпочки и запихнула его как можно глубже.
Я кашлянула. Она вздрогнула, обернулась. Лицо у неё стало растерянным, виноватым, как у нашкодившего ребенка.
— А… это ты, — выдохнула она. — Я чай заварила, с мяткой. Будешь?
— Буду, — сказала я.
Мы сели за стол. Она с чашкой обычного чёрного чая, я с чашкой, в которой на дне плавала буроватая взвесь. Я сделала осторожный глоток. Вкус был странный. Мятный, горьковатый, полынный, как-то странно травяной.
— Что ты туда добавила? — спросила я.
— Травки, — ответила она просто. — Полезно. Пей.
Я не стала пить. Дождалась, пока она уйдет в свою комнату, и вылила всё в раковину. А вечером устроила мужу Сергею скандал.
— Твоя мать меня травит! — выпалила я, как только он переступил порог.
Он снял ботинки, поставил их на полку, разогнулся и посмотрел на меня устало, как на больную.
— Чем? Травками? Ты вообще дура совсем?
— Она сыпет мне что-то в чай! Я видела собственными глазами!
— Она тебе чай носит, убирает за тобой, готовит, — голос у него стал холодным и железным. — А ты истерику катаешь. Мать пытается подлизаться, старается, а ты нос воротишь. Не нравится — сама себе готовь.
Он ушел в душ, хлопнув дверью. Я осталась стоять в прихожей, глядя на его ботинки, аккуратно поставленные рядом с моими. И поняла главное: я одна. Он не увидит. Он не поверит. Он считает меня неблагодарной, кочевряжащейся дурой, которая капризничает, когда ей делают добро.
В ту ночь я почти не спала. Лежала, смотрела в потолок, слушала, как муж посапывает рядом. В голове крутилось одно: надо узнать. Просто узнать, что это такое. Если это моя паранойя — я готова извиниться, готова принять эту дурацкую заботу, готова пить её чай литрами. Но если нет, если это что-то на самом деле…
Утром в субботу я сделала вид, что ухожу на пробежку. Натянула спортивный костюм, кроссовки, громко хлопнула дверью. Но осталась на лестничной площадке между этажами. Там было холодно и пахло кошками с сыростью. Я стояла, считая про себя, чтобы не психануть, пока не прошло двадцать минут.
Когда я тихо вставила ключ в замок и повернула, из кухни было слышно, как шуршит пакет. Я разулась, оставив кроссовки у двери, и на цыпочках, как вор, прокралась по коридору. Замерла у поворота и выглянула одним глазом.
Нина Петровна стояла ко мне спиной у той же полки. Она снова тянулась кверху, снова шарила рукой. Достала целлофановый пакетик, отсыпала щепотку в заварник, убрала пакетик на место. Потом залила заварник кипятком, прикрыла крышечкой и, довольно вздохнув, вышла из кухни в сторону своей комнаты.
Я подождала, пока за ней закроется дверь, и метнулась на кухню. Встала на табуретку и запустила руку на полку. Нашарила пакетик. Он был шершавый, аптечный, с фиолетовыми буквами на белом фоне.
«Успокоительный сбор № три. Пустырник, мята, хмель, корень валерианы…»
Я перечитала состав три раза. Потом ещё раз. Хмель, валериана, пустырник. Это не яд. Это трава для нервов, от стресса и бессонницы. Я стояла у окна, держала этот дурацкий пакетик и чувствовала, как внутри всё опускается. Не от облегчения, а от какого-то другого, более липкого чувства.
Она не травит меня. Она меня лечит. Считает, что у меня нервы разбиты вдребезги, и решила помочь по-своему, по-деревенски, молча, через чай. Но почему молча? Почему не сказать прямо? Зачем эти тайны, эти щепотки, эти взгляды исподтишка?
Я вспомнила её лицо в то утро, когда я вылила чай в раковину. Растерянное, почти обиженное, как у нашкодившего ребенка. И до меня дошло. Она же не со зла. Она просто не умеет по-другому. Пять лет она критиковала меня, потому что я не вписалась в её картинку идеальной невестки. А теперь, когда, наверное, соседка рассказала ей, что я плохо сплю и нервничаю, она решила проявить заботу. Тем единственным способом, который знала — через чай. Корявым, немым, какому-то извиняющимся.
Я сунула пакетик обратно на полку и села на табуретку. На столе стоял заварник с моей порцией лекарства. И мне стало так стыдно, что я готова была провалиться сквозь землю.
Я вернулась в спальню и легла рядом со спящим мужем. Смотрела в потолок и думала о том, как я её судила. Как я смотрела на её попытки помочь как на преступление. Как я выливала её заботу в раковину и чувствовала себя при этом героиней какого-то боевика.
Когда Сергей проснулся, я уже приготовила завтрак. Нина Петровна вышла из своей комнаты, и я пригласила её на кухню. Мы сели втроём. На столе был её чай — тот самый, с травами.
— Я… — начала я неловко. — Извини. Я была неправа. Я думала… глупости думала.
Она посмотрела на меня, потом на мужа. Потом медленно улыбнулась.
— Я знаю, что я раньше была с тобой не очень, — сказала она тихо. — Я просто… я была глупая. Я хотела, чтобы ты была другой. А потом соседка рассказала, что ты по ночам не спишь, что у тебя стресс на работе. И я подумала, может, я помогу. По-моему, по-старому.
Я кивнула и взяла чашку с чаем. Сделала глоток. Травяной, горьковатый, но странно успокаивающий вкус. И в это время Нина Петровна посмотрела на меня так, как не смотрела никогда. Не критично, не холодно. Просто… с надеждой.
Может быть, иногда правда оказывается не хуже паранойи. Иногда она просто другая, чем мы ожидали.