Седьмой месяц. Боли в животе такие, что я едва стояла. Попросила отвезти в больницу — свекровь сказала: хватит притворяться. А потом схватила половник. В этот момент на кухню вошёл муж.
На седьмом месяце беременности я уже хорошо понимала разницу между обычным дискомфортом и настоящей тревогой.
В тот день всё было серьёзно.
С утра тянуло поясницу. К вечеру боль стала такой, что я едва стояла. Живот как будто сжимали изнутри — не схватки, что-то другое, тупое и непроходящее.
Я вышла на кухню, где свекровь стояла у плиты.
— Галина Петровна, мне плохо. Я боюсь за ребёнка. Нужно в больницу.
Она даже не обернулась.
— Никуда не пойдёшь. Перестань выдумывать. Все вы одинаковые.
Новая волна боли согнула меня пополам. Я схватилась за столешницу.
— Пожалуйста… Мне правда плохо…
— Хватит драматизировать. Иди помогай. — Она кивнула на овощи на разделочной доске.
Я попыталась выйти — позвонить Игорю, попросить его приехать. Но свекровь схватила меня за руку:
— Стоять. Ужин сам себя не приготовит.
— Пустите меня, — я тянула руку назад.
— Хватит притворяться — никто не будет готовить тебе ужин! — она повысила голос.
И в следующую секунду горячее — обжигающее, с края кастрюли — плеснуло мне на руку и живот.
Я вскрикнула.
Не знаю, случайно это было или нет. Она держала половник. Повернулась резко.
Кипящий суп.
Боль была мгновенной и острой — я прижала руку к себе, отступила к стене. Из глаз брызнули слёзы — не от обиды, от настоящей физической боли.
— Хватит кричать, — сказала Галина Петровна. — Ничего страшного не случилось. Немного попало.
И в этот момент в дверях кухни появился Игорь.
Он остановился в дверях.
Смотрел на меня — прижатую к стене, с покрасневшей рукой, со слезами на лице. Смотрел на мать с половником. Смотрел на пятно горячего супа на моей одежде.
— Что происходит? — сказал он тихо.
— Она опять притворяется, — начала Галина Петровна. — Разыгрывает из себя—
— Мне нужно в больницу, — перебила я. Не крикнула — просто сказала. Ровно, как только могла. — У меня боли с утра. Сильные. Я прошу уже несколько часов.
Игорь посмотрел на мать.
— Несколько часов?
— Она преувеличивает.
— Игорь, — сказала я, — посмотри на мою руку.
Он посмотрел. Покраснение расползалось от запястья. Он пересёк кухню за три шага, взял мою руку осторожно, повернул к свету.
— Это ожог.
— Немного попало, — повторила Галина Петровна. — Все чего-то раздувают.
— Мам, — голос у Игоря был странный. Очень тихий, очень ровный. — Ты понимаешь, что она на седьмом месяце?
— Ну и что? Я тоже рожала. Никто вокруг меня не плясал.
— Едем, — сказал Игорь мне. — Прямо сейчас.
— Куда вы едете! Ужин не готов! — она повысила голос. — Игорь, я твоя мать!
Он взял мою куртку с крючка у двери. Помог надеть — аккуратно, через обожжённую руку. Достал ключи.
— Ужин подождёт, — сказал он матери.
— Ты потакаешь ей! Она манипулирует тобой!
Он обернулся.
— Мама. — Он сказал это негромко, но так, что она замолчала. — Ты держала её за руку, когда она хотела уйти. Ты облила её горячим супом. Она беременна и просит о помощи уже несколько часов. — Пауза. — Мы едем. Если хочешь поговорить — поговорим, когда вернёмся.
Он открыл дверь.
В машине я почти не говорила. Игорь ехал быстро, одной рукой держал руль, другой — мою здоровую руку. Один раз спросил: боль сейчас как?
— Не проходит, — сказала я.
Он кивнул и прибавил скорость.
В приёмном покое нас приняли быстро — «беременная с болями в животе» — это не ждут в очереди.
Врач осматривала долго. Потом сказала слово, от которого у меня похолодело внутри — «угроза». Угроза преждевременных родов. Нужно наблюдение, капельница, постельный режим минимум трое суток.
— Хорошо, что приехали сейчас, — сказал врач. — Если бы ждали ещё несколько часов — не знаю.
Игорь сидел рядом и слушал это.
Потом вышел в коридор. Я видела через стеклянную перегородку, как он стоит у окна, спиной ко мне, и долго смотрит на улицу.
Меня оставили на три дня. На второй день Игорь приехал один — без матери.
Сел рядом. Помолчал.
— Я с ней поговорил.
— И?
— Она считает, что была права. Что ты преувеличивала. — Он помолчал. — Я сказал ей, что врач сказал нам. Что если бы ещё несколько часов…
Он не договорил.
— Она что-то ответила?
— Сказала, что врачи всегда перестраховываются.
Я смотрела в потолок. Думала — злюсь ли я? Наверное. Но больше — устала. Устала объяснять, доказывать, терпеть. Устала быть «притворщицей» для человека, который давно решил, кем я являюсь.
— Игорь, — сказала я, — я не могу вернуться в дом, где она живёт.
Он не ответил сразу.
— Я знаю, — сказал он наконец.
— Ты знаешь?
— Я думал об этом всю ночь. — Он взял мою забинтованную руку — осторожно, как берут что-то хрупкое. — Я снял квартиру. Завтра можно уже заезжать. Я перевезу вещи, пока ты здесь.
Я смотрела на него.
— Когда ты успел?
— Сегодня утром. Пока она спала.
— А она знает?
— Узнает.
Мы помолчали.
— Игорь, это твоя мать.
— Да. — Он не отрицал. — Но ты моя жена. И это мой ребёнок. — Пауза. — Я не могу делать вид, что то, что случилось — это нормально. Потому что это ненормально. Я стоял в дверях и видел.
— Ты боишься, что она не простит?
— Боюсь, — честно сказал он. — Но я больше боюсь другого.
— Чего?
— Что однажды не успею войти вовремя.
Я закрыла глаза.
Через три дня меня выписали — с рекомендациями, с предупреждениями, с запретом на нагрузки до самых родов.
Мы поехали на новую квартиру.
Маленькую, с запахом свежей краски и чужой мебелью, которую хозяева оставили. Игорь заранее купил цветы и поставил их в банку — потому что вазы не было.
Я смотрела на эти цветы в банке на подоконнике и думала, что это, наверное, самое красивое, что я видела за последние месяцы.
Галина Петровна позвонила на следующей неделе.
Игорь взял трубку. Разговаривал в другой комнате — я не слышала слов, только интонации. Ровные с его стороны. Громкие с её.
Потом он вышел.
— Она хочет извиниться.
— Лично?
— По телефону пока.
Я думала.
— Скажи ей, что я выслушаю. Но не сейчас. Сначала — ребёнок. Потом — посмотрим.
Он кивнул. Вернулся в комнату.
Сын родился на сроке тридцать восемь недель. Здоровый, громкий, с тёмными волосами — весь в Игоря.
Игорь плакал в родильном зале. Я видела краем глаза, пока нам клали малыша на грудь.
Мы назвали его Мишей.
Галина Петровна увидела внука через два месяца — Игорь привёз его сам, я не поехала. Он рассказал: она держала Мишу и молчала. Потом сказала: «Прости меня».
Кому сказала — не уточнил.
Может, внуку.
Может, себе.
Я не знаю, что будет дальше между нами. Может быть, что-то наладится — медленно, осторожно, с большой дистанции. Может, нет.
Но я знаю точно одно.
В тот вечер, когда на кухню вошёл Игорь — он увидел. И выбрал.
Иногда это всё, что нужно.
Чтобы человек просто вошёл и увидел.