Мне шестьдесят три года. Тридцать один год я отработала бухгалтером на мебельной фабрике «Рассвет». Я умею считать.
Фотографию выложила Ира. У неё открытый профиль — я иногда захожу, листаю. Не подписана. Подписываться стыдно: будто подглядываю. Хотя я и подглядываю. Просто если не подписана, можно делать вид, что зашла случайно.
В этот раз зашла вечером, после ужина. Листала рассеянно. И остановилась.
Я узнала скатерть сразу.
Льняная, с вышитыми васильками по краю. Я покупала её в Иванове, на фабрике, ещё когда Лёшке было двенадцать. Мы ездили тогда к тёте Нюре на похороны, и я, чтобы не выть в автобусе обратно, зашла в фабричный магазин при комбинате. Купила две скатерти и набор полотенец. Полотенца давно истёрлись. А скатерть — вот она. На экране телефона, который я держу двумя руками, потому что одной не получается. Пальцы не слушаются.
За столом, накрытым этой скатертью, сидели люди.
Лёшка, Ира, дети. Маленькая Сонечка в бумажной короне. Кирюша с измазанным шоколадом подбородком — ему исполнилось семь, значит, это его день рождения. Торт в виде машинки, свечи, серпантин. Двадцать три фотографии. Я считала.
И женщина.
На моём месте — у окна, где я всегда сидела, потому что мне дует от двери, а у окна батарея. На этом месте сидела незнакомая женщина лет шестидесяти, может, чуть меньше. Короткая стрижка, очки в красной оправе. Улыбается.
Сонечка сидела у неё на коленях.
Я увеличила фото. Посмотрела на то, как Сонечка к ней привалилась — спиной, расслабленно, не напряжённо. Так дети не прислоняются к чужим. К чужим сидят прямо, держат дистанцию. К чужим не закрывают глаза от удовольствия, как закрывала Сонечка — я увидела это на восьмой фотографии.
Я увеличила снова. Экран расплылся. Вытерла глаза тыльной стороной ладони. Подождала. Увеличила снова.
На женщине был фартук. Полосатый, сине-белый, завязан на бант сзади.
Значит, она не гостья. Гости не приходят в фартуках. Она была на кухне, в их кухне — резала, мешала, накрывала. Расставляла мои тарелки на моей скатерти. Клала приборы так, как кладут люди, которые знают, где в этом доме хранятся приборы.
На четвёртой фотографии я увидела салатницу.
Зелёная, с отбитым краем — я отдала её Лёшке, когда они переезжали. Сказала: бери, она старая, мне не нужна. Он взял. И теперь в этой салатнице стоял оливье, который накладывала эта женщина — я видела на следующей фотографии, как она тянется к ней ложкой.
Я закрыла телефон. Положила экраном вниз. Потом перевернула. Потом снова вниз.
Последний раз Лёшка звал меня на Сонечкин день рождения два года назад. Потом был Новый год — через голосовое сообщение, которое я переслушивала четыре раза, вылавливая интонацию. «Мам, ну если хочешь, приезжай, но у нас тесно будет, народу много». Я не поехала. Народу много — значит, я лишняя.
Приглашений больше не было.
Мы не ссорились. Нет. Лёшка звонит по воскресеньям, в одиннадцать — спрашивает про давление, про таблетки, про кран. Я отвечаю: давление сто тридцать на восемьдесят, таблетки пью, кран не течёт. Он говорит: ну и хорошо. Я говорю: ну и хорошо. Между этими двумя «хорошо» — тишина размером в целую жизнь.
Пошла на кухню. Поставила чайник.
Он закипел, щёлкнул. Я стояла и смотрела, как щёлкнул, и не двигалась. Пар поднимался к потолку, оседал на плитке мелкими каплями. Плитку я клала сама, пять лет назад, когда делала ремонт. Виталий к тому времени уже три года как умер, и я всё делала сама. Научилась. В углу есть щель — плитка легла неровно. Но я к ней привыкла.
Ко всему привыкаешь, если достаточно долго смотришь.
Я думала о том, что Ира мне никогда не звонит. Раньше думала: это нормально, невестки не обязаны звонить свекровям. Я сама не звонила маме Виталия, хотя знала, что та ждёт. Знала — и всё равно не звонила. Может, это наследственное. Может, возвратное. То, что не дала — возвращается в той же упаковке, только адресат другой.
Я думала о пирогах на фотографии. Кажется, с капустой — Ира всегда делает с капустой. Я научила её, когда они только поженились. Единственное, что она у меня переняла.
Интересно, эта женщина в полосатом фартуке тоже умеет делать с капустой?
Чай я всё-таки налила. Выпила стоя, у окна. За окном было темно и тихо.
Потом взяла телефон и написала Лёшке. Не про фотографию — нет. Просто: «Лёша, я хотела бы приехать на следующей неделе. Если вам удобно». Отправила. Легла спать.
Он ответил утром. «Мам, у нас на следующей неделе всё очень плотно. Может, через месяц?»
Через месяц. Ладно.
Я не ответила сразу. Ходила по квартире, поливала цветы, смотрела на щель в плитке. Думала.
В обед позвонила подруга Тамара. Мы дружим сорок лет — познакомились ещё на «Рассвете», она работала в отделе снабжения. Я рассказала ей про фотографию. Тамара слушала, не перебивала. Потом сказала:
— И что ты чувствуешь?
— Не знаю. Обиду, наверное.
— На кого?
Я думала.
— На себя, наверное, — сказала я. — Больше всего.
Тамара помолчала.
— Ты когда последний раз звала их к себе?
Я не сразу вспомнила.
— Года три назад. На день рождения Виталия — я всегда делаю, в память. Они приехали, посидели два часа и уехали. Ирочка сказала, что у Сонечки режим.
— А ты обиделась тогда?
— Нет. Ну дети, режим…
— Ты обиделась. Просто не сказала.
Я молчала.
— Галь, — сказала Тамара, — ты умеешь обижаться молча. Это у тебя с молодости. Виталий всегда говорил — Галька, скажи хоть слово, я не телепат. А ты молчишь, и они не знают, чего ты хочешь. Может, думают, что тебе хорошо одной.
— Мне не хорошо одной.
— А Лёшке ты это говорила?
Я не говорила. Ни разу за все эти годы. На вопрос «как ты» — отвечала «нормально». Давление сто тридцать на восемьдесят, таблетки пью, кран не течёт.
Через три дня я снова написала Лёшке. Не «может, через месяц». Другое.
«Лёша, я видела фотографии с Кирюшиного дня рождения. Я рада, что у вас было хорошо. Мне бы тоже хотелось быть рядом, когда у внуков праздники. Я скучаю по детям. Если вы хотите, чтобы я была — просто скажи. Если нет — тоже скажи, я пойму».
Отправила и убрала телефон в ящик стола. Чтобы не перечитывать и не жалеть.
Он позвонил вечером.
— Мам. Ты чего это.
— Ничего. Написала что думала.
— Мы не знали, что ты хочешь приезжать. Ты всегда говоришь «нормально» и «не беспокойтесь».
— Я и сейчас говорю нормально. Но мне не нормально, когда внуку семь лет, а я узнаю об этом из фотографии.
Он молчал.
— Мам, приезжай в эту субботу. Ира сделает пироги.
— С капустой?
— Ну… наверное.
— Я научу её делать с яблоками. Это лучше.
Лёшка засмеялся. Тихо, но засмеялся.
Я поехала в субботу.
Женщину в красной оправе не было. Оказалось, это мама Иры — Лариса Михайловна, она приезжает к ним раз в месяц из Тулы. Хорошая женщина. Мы выпили чаю, она рассказала про свой огород. Я рассказала про плитку в углу, которая легла неровно. Она сказала: у меня тоже есть такая щель. Мы поняли друг друга.
Скатерть лежала на столе — моя льняная скатерть с васильками. Я провела по ней рукой. Ткань немного вытерлась с годами, но васильки держались.
Сонечка подошла и потянула меня за рукав.
— Бабушка, ты умеешь играть в карты?
— Умею. В дурака умеешь?
— Нет. Научишь?
— Научу.
Мы играли час. Сонечка жульничала, я делала вид, что не замечаю. Кирюша сидел рядом и болел за сестру.
Я проиграла четыре раза подряд.
Домой ехала в темноте. В метро было почти пусто. Я сидела и думала о том, что самое трудное — это не обида. Самое трудное — сказать вслух то, что молча считаешь уже несколько лет.
Сказала.
И оказалось, что это можно.