— Ключи оставишь на столе. Думаю, недели тебе хватит, чтобы вещи собрать.
Нина сначала решила, что ослышалась.
После похорон прошло всего два дня. На подоконнике ещё стояла тарелка с недогоревшей поминальной свечой, в прихожей лежали принесённые соседями венки, а на спинке стула висела кофта Ивана Никитича. Нина всё никак не могла заставить себя убрать её в шкаф.
За столом сидели его родные дети — Виталий и Лариса.
Они приехали только вчера вечером.
— Какие ключи? — спросила Нина.
Лариса вздохнула, словно ей приходилось объяснять очевидное.
— От дома.
— Зачем?
— Нин, давай только без этого. Мы с Виталием наследники. Дом будем продавать.
Нина посмотрела на Виталия.
Тот отвёл глаза и начал перекладывать документы, которые они с утра достали из старого комода.
— А вы быстро, — сказала Нина.
— Что быстро?
— Никитича похоронили позавчера.
Лариса поморщилась.
— Мы тоже переживаем. Но дела сами себя не решат.
Нина молча встала и поставила чайник.
Она почему-то вспомнила совсем другого Ивана Никитича — сорокалетнего, широкоплечего, с чёрными усами.
Ей было двенадцать, когда мать впервые привела его домой.
Нина тогда заранее решила нового маминого мужчину ненавидеть. Родной отец исчез из их жизни много лет назад, и девочка воспринимала любого человека рядом с матерью как чужака.
Иван Никитич не пытался стать ей отцом за неделю.
Он просто жил рядом.
Починил дверцу её шкафа. Зимой встречал после второй смены в школе, если начиналась метель. Научил ездить на велосипеде, а потом полвечера выправлял руль после того, как Нина врезалась в забор.
Когда она в шестнадцать лет вернулась домой в слезах из-за первой несчастной любви, мать начала расспрашивать, а Никитич сказал:
— Оставь девчонку. Захочет — сама расскажет.
И поставил возле её двери кружку чая с двумя конфетами.
Слово «папа» Нина так и не научилась произносить по отношению к нему. Называла Никитичем.
Но если кто-нибудь спрашивал, кто этот мужчина, отвечала:
— Мой отец.
У Никитича были свои дети от первого брака — Виталий и Лариса. Они были старше Нины, жили с матерью, а потом уехали учиться в город. С отцом отношения поддерживали неровно.
После смерти Нининой матери Никитич однажды вечером сказал:
— Дом теперь совсем пустой стал.
Нине тогда было двадцать три.
Она могла уйти, но осталась.
— Ничего, — ответила она. — Будем вдвоём шуметь.
Через два года Никитичу стало плохо во дворе.
Нина нашла его возле сарая.
После инсульта он почти не двигался. Правая сторона тела была парализована, речь пропала. Врачи не обещали многого.
Виталий приехал в больницу один раз.
Лариса — два.
— Может, интернат какой-нибудь хороший посмотреть? — предложила она, когда стало понятно, что отец нуждается в постоянном уходе.
— Зачем?
— Нин, ты представляешь, что это такое? Он лежачий.
— Представляю.
— Тебе двадцать пять лет.
— И что?
— Ты себе жизнь сломаешь.
Нина не спорила.
Она просто привезла Никитича домой.
Первые месяцы были самыми тяжёлыми. Нина не умела правильно его переворачивать, боялась делать уколы, несколько раз ночью вызывала скорую, потому что ей казалось, что он странно дышит.
Потом научилась.
Утром вставала в половине шестого. Умывала Никитича, кормила, меняла бельё. В восемь уходила в библиотеку. Днём прибегала соседка тётя Валя, а Нина возвращалась сразу после работы.
Вечером снова лекарства, еда, стирка.
Она знала, как подложить подушку, чтобы ему было удобнее. Знала, когда он хочет пить, хотя Никитич не мог попросить. Научилась понимать его по глазам и движениям левой руки.
Первый год Виталий звонил иногда.
— Как отец?
— Без изменений.
— Деньги нужны?
— Нужны.
— Я сейчас сам на мели. Через месяц попробую.
Месяц проходил.
Потом ещё один.
Денег не было.
Лариса однажды обещала прислать специальный матрас.
— Я в интернете хороший нашла.
Нина обрадовалась.
Через три недели спросила:
— Ларис, что с матрасом?
— Ой, я совсем забыла. У нас ремонт начался. Давай попозже.
Матрас Нина купила сама.
Потом дети Никитича практически исчезли.
У них были семьи, работа, отпуска, ремонты, болезни, кредиты. Всегда находилась причина не приехать.
У Нины тоже могла быть семья.
Когда Никитича разбил инсульт, она уже два года встречалась с Андреем. Они собирались пожениться.
Первые месяцы он помогал. Привозил продукты, иногда сидел с Никитичем.
Потом начал уставать.
— Нин, мы вообще когда жить будем?
— Живём же.
— Нет. Мы постоянно привязаны к дому.
Однажды Андрей предложил всё-таки оформить Никитича в учреждение с уходом.
Нина отказалась.
Они поссорились.
Через несколько месяцев Андрей ушёл.
Нина плакала ночью на кухне, чтобы Никитич не видел.
Утром вошла к нему с опухшими глазами.
Он долго смотрел на неё, потом левой рукой с трудом дотянулся до её ладони.
Нина поняла.
— Ничего, Никитич. Проживём.
Так прошло десять лет.
Библиотека, дом, лекарства, поликлиника, редкие прогулки во дворе в инвалидной коляске.
Иногда Никитичу становилось лучше. Он мог сидеть, держать ложку левой рукой, выводить на бумаге отдельные буквы.
Именно в один из таких периодов, восемь лет назад, он начал настойчиво показывать Нине на папку с документами.
— Что ты хочешь?
Он сердился, мычал, снова показывал.
Нина принесла бумаги.
Никитич долго листал их левой рукой, пока не нашёл документы на дом.
Потом написал на листе:
«ТЕБЕ».
Нина сразу покачала головой.
— Нет.
Он нахмурился.
— Никитич, у тебя дети есть.
Он снова написал:
«ТЕБЕ».
Нина отказалась второй раз.
Тогда он несколько дней был мрачным. А потом потребовал позвать нотариуса.
Нина пыталась отговорить.
Не получилось.
Нотариус приехала домой. Разговаривала с Никитичем долго и отдельно, проверяла, понимает ли он происходящее, чего хочет и осознаёт ли последствия.
Были свидетели.
Иван Никитич подтвердил решение доступным ему способом и собственноручно поставил подпись левой рукой.
Дом вместе с землёй он подарил Нине.
После оформления Нина спрятала документы и больше к ним не возвращалась.
Она не рассказывала Виталию и Ларисе.
Никитич тоже не хотел.
Однажды позже он написал ей несколько слов, выводя каждую букву по несколько минут:
«ПРОДАДУТ СРАЗУ».
Нина тогда ответила:
— Это всё равно твои дети.
Никитич отвернулся к окну.
Последние годы он слабел.
Умер тихо, ночью.
Нина зашла утром и сразу всё поняла.
Виталию позвонила в семь. Ларисе — через десять минут.
— Мы постараемся приехать, — сказал Виталий.
На похороны они не успели.
Появились только следующим вечером.
И вот теперь сидели на кухне и обсуждали продажу.
— Мы думаем выставить примерно за два миллиона, — говорил Виталий. — Участок хороший. Если покупатель будет торговаться, немного уступим.
Лариса повернулась к Нине.
— Тебе, конечно, надо время найти жильё.
— Конечно.
— Мы не звери. Месяц, наверное, можно дать.
— Ты же сказала неделю.
— Ну месяц так месяц.
Нина налила себе чай.
— А куда мне идти?
Лариса удивилась.
— Снимать.
— На что?
— Ты работаешь.
— Зарплата в библиотеке небольшая.
— Нина, мы не обязаны решать твою жизнь.
— Понятно.
Виталий кашлянул.
— Мы с Ларисой обсудили ещё один момент.
— Какой?
— Всё-таки ты за отцом ухаживала.
— Ухаживала.
— Поэтому решили дать тебе пятьдесят тысяч после продажи.
Нина сначала подумала, что это шутка.
— За что?
— Ну… как благодарность.
— За десять лет?
Лариса сразу напряглась.
— Не надо начинать. Тебя никто не заставлял.
Нина посмотрела на неё.
— Правильно.
— И вообще, ты здесь жила бесплатно.
— С Никитичем.
— В его доме.
— Да.
— Так что говорить, будто ты только отдавала, тоже неправильно.
Нина встала.
— Подождите.
Она ушла в спальню.
Из нижнего ящика шкафа достала папку.
Когда вернулась, Лариса уже раздражённо смотрела на часы.
— Мы ещё к нотариусу завтра собирались.
— Не понадобится.
Нина положила документ перед ними.
Виталий взял первым.
Прочитал заголовок.
Потом ещё несколько строк.
— Что это?
— Договор дарения.
Лариса выхватила бумаги.
— Какого дарения?
— Дома и участка.
— Кому?
Нина ничего не ответила.
Лариса дочитала сама.
— Это невозможно.
— Почему?
— Отец после инсульта вообще ничего не понимал!
— Понимал.
— Он говорить не мог!
— Отсутствие речи не означало, что он ничего не соображал.
— Ты заставила его!
Виталий продолжал читать.
— Здесь нотариус.
— И что? — резко спросила Лариса.
— И свидетели.
— Я оспорю.
— Оспаривай, — сказала Нина.
Лариса вскочила.
— Вот, значит, зачем ты десять лет возле него сидела!
Нина даже не сразу поняла смысл.
— Что?
— Ради дома. Всё понятно. Изображала святую, а сама заранее всё оформила.
Нина почувствовала, как внутри поднимается злость, но голос остался спокойным.
— Первые два года никакого договора не было.
— Какая разница?
— Большая. Когда я отказалась от интерната, дома мне никто не обещал.
— Ты могла рассчитывать.
— На что? На дом с протекающей крышей и лежачего человека, которому круглосуточно нужен уход?
Лариса отвернулась.
— Не дави на жалость.
— Я не давлю. Ты сама заговорила.
Нина открыла другую папку.
Там лежали старые чеки, медицинские бумаги, назначения врачей.
— За десять лет вы сколько раз приезжали?
— У нас своя жизнь!
— Конечно. У меня тоже могла быть.
— Мы звонили.
— Первые два года.
Лариса замолчала.
Нина посмотрела на Виталия.
— Ты однажды обещал деньги на лекарства.
Он опустил глаза.
— Помню.
— Не прислал.
— У меня тогда ипотека была.
— А у меня были лекарства, памперсы, уколы и зарплата библиотекаря.
— Нин, я не спорю, что тебе было тяжело.
— Я тоже не спорю. Просто не называйте меня теперь пришлой сиделкой.
Лариса фыркнула:
— А кто ты ему юридически? Никто.
— Наверное. Поэтому он и оформил всё юридически.
Виталий положил договор на стол.
— Ларис, хватит.
— Ты что, согласен?
— Я вижу документ.
— И всё? Она забрала наш дом!
— Это был папин дом.
— Мы его дети!
Виталий устало потёр лицо.
— Которые десять лет здесь не были.
Лариса посмотрела на брата так, будто и он её предал.
Нина собрала бумаги.
— Никитич сам этого хотел. Я дважды отказалась. Потом приехал нотариус и разговаривал с ним без меня. Если хотите проверять — проверяйте.
— Проверим, — бросила Лариса.
— Хорошо.
— И тебе не стыдно?
Нина задумалась.
Когда-то этот вопрос, наверное, заставил бы её оправдываться.
Сейчас не хотелось.
— Нет.
Виталий поднялся.
— Пойдём, Ларис.
— Ты серьёзно сейчас уйдёшь?
— А что предлагаешь? Сидеть до ночи?
Он повернулся к Нине.
— Юридически, похоже, нам здесь ничего не принадлежит.
— Виталик!
— Я сказал «похоже». Посоветоваться можем. Но сейчас поехали.
Лариса схватила сумку.
У двери она ещё раз обернулась.
— Всё равно отец так бы с нами не поступил.
Нина посмотрела на пустое кресло у окна.
— Он именно так и поступил.
Дверь закрылась.
Во дворе завелась машина.
Нина осталась одна на кухне.
Дом вдруг показался непривычно тихим. Десять лет она прислушивалась к каждому звуку из комнаты Никитича: не позвал ли, не закашлялся ли, не упало ли что-нибудь.
Теперь прислушиваться было не к чему.
Она убрала договор обратно в папку, поставила чайник и машинально достала две кружки.
Потом остановилась.
Одну вернула в шкаф.
На следующий день Нина впервые за много лет не торопилась домой из библиотеки к определённому часу. Но всё равно пришла привычной дорогой, открыла калитку и задержалась во дворе.
Крышу весной надо было чинить. Забор возле сарая покосился. Яблоню Никитич ещё прошлым летом просил подрезать, показывая рукой на сухие ветки.
Работы было много.
Нина сняла пальто, переоделась и вынесла из сарая старую лестницу.
Дом теперь принадлежал ей не потому, что она однажды осталась возле больного человека.
Просто однажды сам Никитич решил, кому хочет его оставить.
И Нина собиралась в нём жить.