— А если я всё заберу, сколько получится?
Пожилая женщина за складным столиком подняла голову и внимательно посмотрела на Людмилу.
Перед ней стояли четыре банки маринованных помидоров, три банки огурцов, несколько небольших пакетов с очищенными орехами и две бутылки домашнего томатного сока.
— Зачем вам столько?
— Коллеги разберут.
— Вы сначала у коллег спросите. Может, им не надо.
Людмила невольно улыбнулась.
Она остановилась возле женщины случайно. Вышла из аптеки, увидела небольшой стихийный рынок у остановки и обратила внимание на старушку в старом коричневом пальто. День был холодный, покупателей почти не осталось.
— Орехи хорошие?
— Если бы были плохие, я бы дома их оставила.
— Тогда считайте всё.
Женщина достала из кармана очки и начала складывать суммы на листочке.
— Тысяча восемьсот шестьдесят.
Людмила протянула две с половиной тысячи.
— Сдачи у меня столько нет.
— Не надо. На такси останется.
Старушка сразу отодвинула купюры.
— Молодая женщина, я товар продаю, а не деньги собираю.
Людмиле стало неловко.
— Хорошо. Тогда две тысячи.
— Сто сорок сдачи получите.
Она пересчитала мелочь и положила её Людмиле в ладонь.
Так Людмила познакомилась с Ганной Степановной.
На работе банки действительно разобрали, хотя никакой договорённости с коллегами, конечно, не было. Людмила просто поставила всё на кухне и предложила желающим.
Через неделю она снова увидела Ганну Степановну на том же месте.
На этот раз купила орехи.
Потом — банку варенья.
Постепенно они начали разговаривать.
Ганна Степановна никогда не жаловалась. Если Людмила спрашивала, как дела, отвечала: «Нормально, пока сама сюда дошла — уже хорошо».
Однажды выяснилось, что она сорок лет преподавала украинский язык и литературу.
— В школе?
— Последние двадцать семь лет в одной. До этого ещё в двух успела поработать.
— И вам нравилось?
Ганна Степановна посмотрела на неё так, словно вопрос был странным.
— Я сорок лет туда ходила. Если бы совсем не нравилось, это уже была бы глупость, а не профессия.
Людмила рассмеялась.
Учительница она, похоже, была строгая.
Потом Ганна Степановна рассказала, что мужа не стало давно. Сын умер несколько лет назад. Других детей не было.
Жила она одна в небольшом старом доме на окраине.
Пенсии хватало на самое необходимое, но зимой расходов становилось больше. Поэтому летом выращивала овощи и ягоды, осенью продавала орехи и заготовки.
Людмила стала приезжать на рынок почти каждую субботу.
Иногда ничего не покупала. Просто приносила кофе в бумажном стаканчике и садилась рядом на свободный ящик.
Ганна Степановна рассказывала про школу, бывших учеников, книги. Людмила — про работу, мужа и пятнадцатилетнего Максима, который считал литературу предметом, придуманным специально для мучения подростков.
— Сочинение на три страницы пишет четыре часа, — жаловалась Людмила. — Первые два часа выбирает музыку.
— Значит, сочинение занимает два часа.
— Потом ещё час объясняет мне, почему тема дурацкая.
— Тогда один.
Однажды пошёл сильный дождь.
Людмила увидела Ганну Степановну возле остановки с двумя тяжёлыми сумками и предложила подвезти.
— Автобус будет через двадцать минут.
— А до дома от остановки вам ещё сколько?
— Минут пятнадцать.
— Садитесь.
На этот раз спорить старушка не стала.
Дом оказался дальше, чем представляла Людмила. Маленький, кирпичный, с деревянной верандой и старым садом.
Пока Ганна Степановна открывала калитку, Людмила помогла занести сумки.
Во дворе под навесом лежала небольшая поленница.
Дров оставалось совсем мало.
— Этого на зиму хватит? — спросила Людмила.
Ганна Степановна сразу стала серьёзной.
— Хватит сколько есть.
— Вы ещё будете покупать?
— Разберусь.
На следующий день Людмила позвонила знакомому, который торговал дровами.
Заказала машину хороших сухих дубовых поленьев.
Адрес дала Ганны Степановны.
Ей казалось, что она делает очевидно правильную вещь.
Когда водитель позвонил и сообщил, что всё разгрузили, Людмила даже обрадовалась.
На следующую субботу Ганны Степановны на рынке не было.
Не появилась она и через неделю.
Телефон не отвечал.
На третьей неделе Людмила не выдержала и поехала к ней домой.
Калитка была закрыта, но во дворе горел свет.
Она постучала.
Ганна Степановна открыла не сразу.
— Здравствуйте.
— Здравствуйте.
— Вы куда пропали?
— Никуда.
— На рынке вас нет.
— Значит, не торговала.
Людмила поняла, что её не приглашают войти.
— Вы на меня сердитесь?
— А должна?
— Не знаю. Поэтому приехала.
Ганна Степановна посмотрела на неё и всё-таки открыла калитку.
На кухне было тепло. У печки аккуратно лежали те самые дубовые поленья.
На столе стоял конверт.
— Это вам.
— Что?
— За дрова. Пока часть.
Людмила нахмурилась.
— Я не возьму.
— Тогда зря приехали.
— Ганна Степановна, я хотела помочь.
— А я вас просила?
— Нет. Но вы бы не попросили.
— Именно.
Людмила села.
— Вы из-за дров перестали приходить?
— Не только.
Старушка налила чай себе, потом всё-таки достала вторую чашку.
— Ваш водитель приехал и на всю улицу сообщил, что «богатая внучка бабушке машину дуба прислала». Соседка вечером пришла поздравлять, что родственники наконец объявились.
— Я не могла знать, что он такое скажет.
— Не могли. Но дело не в водителе.
Ганна Степановна села напротив.
— Я после этого стала думать: вы у меня банки покупали потому, что вам нравилось, или потому, что жалко было старуху на рынке?
Людмила хотела ответить сразу, но остановилась.
— Сначала — потому что жалко.
— Вот.
— Но потом мне действительно нравилось к вам приходить.
— А я теперь не понимаю, где заканчивается разговор и начинается ваше спасение меня.
Людмиле стало неприятно, потому что в этих словах была правда.
Она ведь ни разу не спросила, нужны ли Ганне Степановне дрова именно в таком количестве. Не спросила, может ли она их принять, не будет ли ей неловко.
Просто решила.
— Я не хотела вас унизить.
— Верю. Поэтому и разговариваю.
Ганна Степановна подвинула конверт ближе.
— Деньги я верну. Не сразу.
— Мне они не нужны.
— А мне нужно вернуть.
— Хорошо.
Старушка немного расслабилась.
Потом вдруг спросила:
— Банки мои где?
— Какие?
— Из-под помидоров, огурцов и варенья. Я их не раздавала. Тара денег стоит.
Людмила рассмеялась.
— Половина у коллег.
— Вы же говорили, коллеги всё съели.
— Не совсем.
— Что значит «не совсем»?
Пришлось признаться.
Людмила рассказала, что в первый день никаких желающих купить весь товар у неё не было. Она просто пожалела женщину на холоде и придумала историю про коллег, чтобы та согласилась продать всё сразу.
Ганна Степановна долго смотрела на неё.
— Значит, всё-таки жалость.
— В первый день — да.
— А потом?
— Потом я приходила к вам, потому что мне с вами интересно. Орехи, кстати, тоже хорошие.
— Орехи отличные.
Обе рассмеялись.
Наверное, именно тогда они впервые поговорили без осторожности.
Людмила перестала изображать, будто каждая покупка ей жизненно необходима. Ганна Степановна перестала делать вид, что совершенно ни в чём не нуждается.
За чаем разговор снова дошёл до Максима.
— У него завтра сочинение, — сказала Людмила. — Вчера заявил, что «образ автора» — это когда писатель представляет себя красивее.
— Смелая теория.
— Тройка по четверти получается.
Ганна Степановна покачала головой.
— Он читает?
— Только то, что сам выбирает. Школьную программу — через силу.
— Значит, проблема не в чтении.
Людмила уже открыла рот, чтобы сказать: «Может, вы с ним позанимаетесь?», но вовремя остановилась.
После истории с дровами это прозвучало бы как очередной способ помочь деньгами.
Они поговорили о другом.
Только через две недели Людмила вернулась к теме.
Позвонила и сказала:
— Ганна Степановна, у меня деловое предложение.
— Уже страшно.
— Мне нужен репетитор для Максима по языку и литературе.
— И?
— Я посмотрела среднюю стоимость занятий. Готова платить столько-то за урок. Два раза в неделю. Если вам интересно.
На том конце повисла пауза.
— А если ваш Максим окажется ленивым?
— Будете ругать за мои деньги.
— Я родителей обычно ругала бесплатно.
— Отлично. Значит, бонус.
Ганна Степановна согласилась.
Первое занятие Максим встретил без восторга.
— Мам, зачем мне бабушка с рынка?
— Во-первых, не «бабушка с рынка». Во-вторых, сорок лет преподавала литературу.
— Сорок лет? Она динозавров тоже учила?
Ганна Степановна, стоявшая в прихожей, всё услышала.
— Динозавры, молодой человек, хотя бы не спорили с учителем до начала урока.
Максим покраснел.
Через час вышел из комнаты мрачный.
— Ну как? — спросила Людмила.
— Она заставила меня переписать вступление три раза.
Из комнаты донеслось:
— Четыре надо было, я пожалела!
Через месяц Максим перестал жаловаться.
Ганна Степановна не пыталась заставить его любить каждую книгу. Она выяснила, что ему нравятся фантастика и исторические рассказы, и через них постепенно научила разбирать текст, строить аргументы и не начинать каждый второй абзац словами «я считаю».
Первая четвёрка за сочинение удивила самого Максима.
Вторая уже обрадовала.
— Она сказала, у меня мысли нормальные, — сообщил он матери. — Я просто их раньше писал как попало.
— Очень педагогичная формулировка.
— Она сказала хуже.
Ганна Степановна получала оплату после каждого занятия.
И каждый месяц откладывала часть.
Первый конверт за дрова Людмила всё-таки взяла.
Потом второй.
Спорить больше не пыталась.
— Вам ведь зимой самой деньги нужны.
— Это уже мои расчёты.
К весне Ганна Степановна вернула всю сумму до последнего рубля.
— Теперь всё?
— Всё.
— Значит, можно больше не сердиться?
— Я давно не сержусь.
— А банки?
— Вот банки вы возвращаете отвратительно.
Людмила стала собирать их у коллег и приносить пакетами.
Весной Ганна Степановна снова появилась на рынке. Теперь вместо орехов и солений продавала рассаду.
Людмила подошла к столу.
— Помидоры хорошие?
— Плохими я не торгую. Вы за год могли запомнить.
— Мне шесть кустов.
— Шесть вам много.
— Почему?
— Вы в прошлом году три загубили.
— Максим поливал.
— Конечно. Всегда дети виноваты.
Ганна Степановна выбрала шесть крепких кустиков и назвала цену.
Людмила расплатилась крупной купюрой.
Старушка отсчитала сдачу.
На секунду обе замерли, вспомнив их первую встречу.
Тогда Людмила попыталась оставить лишнее на такси.
Теперь она спокойно протянула руку.
— Спасибо.
— Банки не забудьте.
— В субботу Максим привезёт перед занятием.
Людмила взяла рассаду и пошла к машине.
Никаких лишних денег на столе она не оставила.
И впервые это казалось не меньшей, а большей заботой.