Никита научился открывать старое окно в умывальной так тихо, что рама почти не скрипела. Нужно было сначала чуть приподнять её снизу, потом потянуть на себя и только после этого нажать на ручку. Если сделать наоборот, металлический шпингалет щёлкал на весь коридор, и дежурная воспитательница сразу появлялась на пороге.
В тот вечер он дождался отбоя, натянул куртку поверх футболки и сунул ноги в кроссовки. На соседней кровати приподнялся Вадик.
— Опять туда?
Никита молча завязывал шнурок.
— Тебя же Марина Геннадьевна потом неделю гулять не выпустит.
— Пусть.
— Темно уже.
— Я дорогу знаю.
Вадик сел, подтянув одеяло к подбородку. Ему было одиннадцать, всего на год больше, но иногда он разговаривал так, будто обязан отвечать за Никиту перед всем миром.
— Дождь начинается.
Никита наконец посмотрел на него.
— Я ненадолго.
— Ты всегда так говоришь.
На этот раз Вадик не стал спорить. Только спросил тише:
— Ей опять что-нибудь рассказывать будешь?
Никита кивнул.
Мать умерла чуть больше года назад. До этого они жили вдвоём в маленькой квартире на окраине города. Отец исчез ещё тогда, когда Никита был совсем маленьким, а других близких родственников, готовых забрать ребёнка, не нашлось. После больницы мальчика сначала отправили во временный центр, потом определили в детский дом.
Взрослые говорили, что здесь безопасно, тепло, есть занятия и другие дети. Всё это было правдой. Только никто из них не понимал одной простой вещи: здесь не было мамы.
Первый раз Никита сбежал на кладбище через три недели после переезда. Его нашли поздно вечером возле могилы, замёрзшего и перепуганного. После этого с ним разговаривал психолог, воспитатели объясняли, что одному уходить нельзя, директор пригрозил серьёзными последствиями.
Он всё выслушал.
Через месяц сбежал снова.
На кладбище Никита разговаривал так, будто мать просто находилась где-то рядом и пока не могла ответить. Рассказывал, что получил четвёрку по математике, что Вадик умеет чинить наушники, что в столовой опять давали кашу с комочками. Иногда жаловался, иногда молчал.
В самые тяжёлые дни говорил то, чего не говорил взрослым.
Однажды признался Вадику:
— Иногда думаю, было бы хорошо, если бы мама могла забрать меня к себе.
Вадик тогда очень испугался, хотя попытался этого не показать.
— Куда?
Никита пожал плечами.
— Ну… туда, где она.
Вадик долго молчал, потом сказал:
— А если она наоборот хочет, чтобы ты здесь был?
Никита ничего не ответил.
С тех пор Вадик старался не оставлять его одного после особенно плохих дней.
Но кладбище всё равно оставалось единственным местом, где Никита чувствовал себя не сиротой, а просто сыном, который пришёл к маме.
В начале ноября он услышал разговор двух воспитателей. Они обсуждали городские новости и между делом упомянули, что старую часть кладбища собираются приводить в порядок. Бесхозные участки, по словам одной из женщин, могли расчистить.
Никита застыл в коридоре.
Мамина могила находилась как раз в старой части.
Там стоял простой металлический крест, а табличка уже начала выцветать. Денег на памятник после похорон не было, а документы на участок Никита никогда в жизни не видел.
Весь день он ходил сам не свой. После ужина подошёл к воспитательнице.
— Марина Геннадьевна, а могилы правда могут убрать?
Она не сразу поняла.
— Какие могилы?
— Старые.
— Кто тебе сказал?
— Услышал.
Женщина вздохнула.
— Никита, не накручивай себя. Там наверняка речь идёт о заброшенных участках, за которыми никто не ухаживает.
— А если у мамы тоже так подумают?
— Никто ничего завтра сносить не будет.
Но слово «завтра» его и напугало.
В следующий день Никита дождался, когда группа ушла на кружки, и выскользнул через хозяйственный двор.
До кладбища добирался почти час. Автобусом ехать боялся — вдруг узнают или попросят деньги за билет, которых у него не было. Поэтому большую часть пути прошёл пешком.
У старых ворот стояла служебная машина.
Возле дальнего участка работали двое мужчин. Один отмечал что-то в папке, второй осматривал ограды.
Никита сразу спрятался за большим кустом сирени.
— Вот этот ряд ещё проверить надо, — донёсся голос. — Где документов нет, отправим запрос.
— А если совсем бесхозные?
— Тогда по процедуре.
Никита почти не понимал, что такое «по процедуре». В десять лет такие слова означают только одно: взрослые могут сделать что-то важное, не спросив тебя.
Он побежал к маминой могиле.
Сел рядом, прижавшись спиной к холодной ограде, и стал ждать.
Через несколько минут шаги приблизились.
— Здесь табличка есть, — сказал один мужчина.
— Участок запущенный. Запиши номер.
Никита выскочил так резко, что оба отшатнулись.
— Не трогайте!
Перед ним стоял крупный седой мужчина в рабочей куртке и молодой сотрудник с планшетом.
— Ты откуда взялся? — спросил седой.
Никита встал перед крестом.
— Это моя мама.
Мужчина перестал улыбаться.
— Понятно. А взрослые где?
— Нет взрослых.
— Как нет?
— Совсем.
Молодой работник переглянулся с напарником.
— Ты один сюда пришёл?
Никита сжал кулаки.
— Только не убирайте её. Я буду приходить. Я всё уберу. Я могу траву выдёргивать и красить. Только не трогайте.
Седой мужчина присел, чтобы оказаться с ним почти на одном уровне.
— Никто сейчас эту могилу не трогает.
— Я слышал про снос.
— Тут проверка документов. Это не значит, что завтра всё уберут.
Никита недоверчиво смотрел на него.
— Правда?
— Правда.
— А если документов нет?
Мужчина посмотрел на крест, потом снова на мальчика.
— Разберёмся.
Звали его Пётр Павлович, но на кладбище все называли Пал Палычем. Он проработал здесь почти пятнадцать лет и видел всякое: семейные ссоры у могил, забытые участки, людей, которые приезжали раз в десять лет, и тех, кто приходил каждое воскресенье.
Но десятилетнего мальчика, который один прошёл через полгорода, чтобы защищать могилу матери, видел впервые.
— Где ты живёшь? — спросил он.
Никита назвал детский дом.
Пал Палыч помрачнел.
— Там знают, что ты здесь?
Мальчик молчал.
— Ясно.
— Только не звоните сразу.
— Почему?
— Ругаться будут.
— А если я тебя просто обратно отвезу?
Никита подумал и кивнул.
По дороге он почти не разговаривал. Пал Палыч купил ему в киоске чай и булочку, хотя Никита сначала отказывался.
В детдоме их встретили так, будто пропавшего мальчика искал весь район. Марина Геннадьевна была одновременно злая и испуганная.
— Никита, ты понимаешь, что мы полицию собирались вызывать?
Он опустил голову.
Пал Палыч отвёл воспитательницу в сторону и долго с ней разговаривал.
Вечером дома он рассказал обо всём жене.
Тамара Андреевна сначала молчала, потом спросила:
— Совсем один?
— Есть друг какой-то, Вадик. А родных, похоже, никого.
— И бегает на кладбище?
— Постоянно.
Она поставила чашку на стол.
У Пал Палыча и Тамары не было своих детей. Когда-то они лечились, потом надеялись, потом привыкли не обсуждать эту тему. С годами дом стал тихим. Слишком тихим.
Через неделю Тамара испекла пирог и сказала:
— Поехали.
— Куда?
— Ты прекрасно знаешь куда.
Никита встретил их настороженно. Пал Палыча помнил, а женщину рядом разглядывал долго.
— Это Тамара Андреевна, моя жена.
— Здравствуйте.
— Я тебе пирог принесла. Только если не любишь яблоки, скажи сразу.
Никита любил.
Через пять минут рядом уже сидел Вадик. Его никто не приглашал, но Никита отрезал половину своего куска и отдал ему.
Тамара заметила.
После этого они стали приезжать почти каждое воскресенье.
Иногда привозили еду. Иногда книги. Пал Палыч научил мальчиков делать кормушку для птиц, а Тамара привезла старую настольную игру.
Никита постепенно перестал убегать.
К маминой могиле они теперь ездили вместе.
Пал Палыч действительно занялся документами. Оказалось, часть бумаг после смерти женщины затерялась между учреждениями. Он сам ходил в архив, разговаривал с администрацией, помог восстановить сведения о захоронении.
Весной поставили новый небольшой памятник.
Без роскоши.
Просто аккуратный светлый камень и фотография женщины, которую Никита выбрал сам.
Тем временем Тамара всё чаще думала о другом.
Однажды вечером она сказала мужу:
— Я хочу забрать его.
Пал Палыч долго не отвечал.
— Нам уже не по тридцать.
— Знаю.
— Денег немного.
— Знаю.
— Это ребёнок, у которого очень тяжёлый год за плечами.
— Я тоже это знаю.
Он посмотрел на жену.
— Тогда завтра узнаём, что для этого нужно.
Когда Никите осторожно рассказали, что он мог бы жить у них, Тамара ожидала чего угодно. Радости, страха, даже отказа.
Он спросил только:
— А Вадик?
— Что Вадик?
— Он останется?
Тамара не сразу поняла.
Никита сжал край кофты.
— Мы договорились, что друг друга не бросим.
Вадик был из тех детей, к которым почти никто не приезжал. Родителей он не помнил. Дальних родственников нашли когда-то в другом регионе, но те сразу отказались от опеки.
— Я не поеду без него, — сказал Никита. — Он совсем один.
Пал Палыч потом долго ходил по двору детского дома, засунув руки в карманы.
— Двоих, значит, — наконец произнёс он.
Тамара посмотрела на него.
— Боишься?
— Очень.
— Я тоже.
— Тогда, наверное, правильно.
Просто не было.
Документы собирали месяцами. Проверяли жильё, доходы, здоровье супругов. Кто-то осторожно намекал, что возраст не самый подходящий для воспитания двух мальчиков. Пал Палыч упрямо приносил новые справки, Тамара ходила на занятия для будущих опекунов и переписывала список необходимых бумаг, когда менялись требования.
Однажды она пришла домой совершенно измотанная.
— Может, они правы? — спросила она. — Вдруг мы не справимся?
Пал Палыч поставил перед ней чай.
— А они сейчас справляются одни?
Тамара посмотрела на мужа и больше этот вопрос не задавала.
Разрешение пришло в марте.
Никита узнал первым и минуту просто стоял, будто боялся поверить. Потом побежал искать Вадика.
Тот отреагировал иначе.
— Нас обоих?
— Обоих!
— Насовсем?
— Насовсем.
Вадик несколько раз переспросил одно и то же.
Наверное, потому что дети, которым много раз обещали временное, особенно осторожно относятся к слову «навсегда».
День отъезда назначили на субботу.
Коробок оказалось немного. Одежда, книги, школьные вещи, несколько игрушек. У Никиты отдельно лежала старая фотография матери.
Перед поездкой домой он попросил:
— Можно сначала к маме?
Пал Палыч даже не спросил зачем.
На кладбище уже таял снег. По дорожкам текла вода, между деревьями пахло сырой землёй и весной.
Никита подошёл к новому памятнику один.
Вадик остановился чуть дальше, рядом с Тамарой.
Пал Палыч сделал вид, что занят оградой.
Мальчик постоял молча, затем приложил ладонь к холодному камню.
— Мам, я пришёл сказать, что теперь у меня дом.
Голос у него дрогнул, но он продолжил:
— И Вадик со мной. Так что ты не переживай.
Он немного помолчал.
— Я раньше всё просил, чтобы ты меня к себе забрала. Я больше не буду.
Тамара отвернулась.
Никита провёл рукой по краю памятника.
— Я всё равно буду приходить. Просто теперь не убегать.
Потом он вернулся к взрослым.
По дороге к машине Вадик толкнул его плечом.
— Ты чего так долго?
— Разговаривал.
— Всё сказал?
Никита кивнул.
— Всё.
Дом Пал Палыча стоял на окраине небольшого посёлка. Раньше в нём была одна пустая комната, куда складывали старые вещи. Теперь там стояли две кровати, два письменных стола и огромная карта на стене.
Тамара переживала, что мальчикам не понравится.
Вадик вошёл первым и сразу спросил:
— Это всё нам?
— Вам.
— И столы?
— И столы.
— А дверь можно закрывать?
Тамара улыбнулась.
— Конечно.
Никита подошёл к окну. Оттуда был виден сад, сарай Пал Палыча и кормушка, которую они когда-то делали вместе.
Вечером никто долго не мог уснуть. Мальчики шептались в комнате. Взрослые сидели на кухне и прислушивались.
— Тихо стало, — сказал Пал Палыч.
Тамара рассмеялась.
Из комнаты тут же донеслось:
— Мы всё слышим!
Пал Палыч посмотрел на жену.
— Беру слова обратно.
Весна постепенно вошла в обычную жизнь. Школа. Уроки. Ремонт велосипедов. Первые споры из-за того, кто должен мыть кружки. Вадик однажды получил двойку и спрятал дневник, после чего полдня ждал, что его «вернут обратно».
Никита тоже не сразу перестал просыпаться по ночам.
Но кладбище больше не было местом, куда он хотел уйти от жизни.
Теперь туда ездили в ясные воскресенья. Иногда втроём, иногда всей семьёй.
Никита приносил цветы, протирал фотографию и рассказывал матери новости: как Пал Палыч научил его держать удочку, как Тамара ругалась из-за грязной обуви, как Вадик впервые назвал их дом «нашим» и тут же смутился.
Он по-прежнему скучал.
Скука по маме никуда не исчезла.
Просто рядом с ней постепенно появилось другое чувство — желание возвращаться домой.
И для десятилетнего мальчика, который когда-то верил, что быть ближе к маме можно только возле её могилы, это оказалось самым большим изменением.
Теперь он знал: любить человека, которого больше нет, можно сколько угодно долго.
Но самому при этом всё равно можно выбирать жизнь.