— Вот до этой стены моё. Кухня, веранда и половина большой комнаты. Тебе остаются две комнаты и кладовка.
Алексей провёл белым строительным мелом линию по старому деревянному полу.
Марина сначала решила, что брат шутит.
Но Алексей продолжил черту через комнату, дошёл до печи и провёл мелом прямо по кирпичам.
— Ты серьёзно сейчас дом пополам рисуешь?
— А как с тобой ещё разговаривать?
— Может, словами?
— Словами мы уже месяц разговариваем.
После похорон матери они действительно почти не обсуждали ничего другого.
Дом достался обоим в равных долях. Нотариальные формальности ещё продолжались, но ни Алексей, ни Марина не сомневались, что наследников двое.
Проблема была в другом.
Каждый считал, что именно у него есть моральное право получить дом целиком.
Алексей жил в том же селе. Его собственный небольшой дом находился в пятнадцати минутах ходьбы, но последние годы он почти ежедневно бывал у матери. Чинил крышу, чистил снег, возил дрова, копал огород. Когда она стала хуже ходить, ездил за продуктами и отвозил к врачам в район.
— Ты приезжала четыре раза в год, — повторял он сестре. — А я здесь был каждый день.
Марина жила в городе в трёхстах километрах. Работала бухгалтером, снимала квартиру, а потом взяла ипотеку за маленькую однушку, которую ещё выплачивала. Она не могла приезжать каждую неделю, зато регулярно переводила матери деньги.
Когда понадобилась операция — большую часть расходов взяла на себя.
Когда потекла крыша — оплатила материалы.
Когда Алексей сказал, что пора менять окна, Марина перевела сто восемьдесят тысяч.
— Ты почему считаешь только то, что сделал руками? — спрашивала она. — Деньги на всё это откуда появлялись?
— А окна сами установились?
— Я разве говорю, что ты ничего не делал?
— Но дом хочешь забрать.
— Я хочу свою законную половину.
Первоначально Марина предлагала продать дом и поделить деньги.
Алексей категорически отказался.
— Мамин дом чужим людям? Никогда.
— Тогда выкупи мою долю.
— За какие деньги?
— А почему тогда я должна просто отказаться?
На этом разговор обычно заканчивался.
Потом Алексей предложил пользоваться домом вместе.
Марина спросила, как именно.
Ответом стала меловая линия.
— Допустим, — сказала она, разглядывая черту. — А печь?
— Что печь?
— Она на обеих половинах.
Алексей посмотрел.
— Топить будем по очереди.
Марина рассмеялась.
— Конечно. По чётным дням тепло идёт налево, по нечётным направо.
Он разозлился ещё сильнее.
Через неделю в доме появилась деревянная перегородка.
Алексей поставил её сам. Отделил часть большой комнаты и сделал отдельный проход через веранду.
Марина приехала в субботу и минуту молча смотрела на конструкцию.
— Ты нормальный?
— Теперь никто никому не мешает.
— Ты распилил материнский дом.
— Ничего я не распилил. Перегородка снимается.
— Тогда сними.
— Когда решим вопрос с долями.
Марина хлопнула дверью и уехала.
Следующие две недели они общались только сообщениями.
В конце октября Алексей решил протопить дом перед холодами.
Печь всегда работала нормально, но на этот раз дым пошёл в комнату.
Он открыл заслонку, проверил тягу, прочистил доступную часть дымохода. Стало чуть лучше, но через полчаса снова появился запах.
Пришлось звонить Егорычу.
Настоящее имя старого печника было Георгий Иванович, но в селе его лет тридцать никто так не называл. Ему перевалило за семьдесят, работал уже редко, однако старые печи знал лучше любого.
Егорыч пришёл утром, долго светил фонарём, простукивал кладку.
— Разбирать надо.
— Много?
— Пока не знаю.
Алексей позвонил Марине.
— Печь дымит. Егорыч будет разбирать.
— И?
— Дом общий. Предупреждаю.
— Деньги нужны?
Алексей хотел ответить резко, но остановился.
— Пока нет.
Марина всё равно приехала.
— Я просто посмотреть, — объяснила она.
Егорыч снял несколько кирпичей и добрался до внутренней части кладки.
— Лёша, иди сюда.
Внутри что-то блеснуло.
Алексей полез рукой и вытащил небольшую жестяную коробку из-под старого чая.
За ней обнаружилась вторая.
Обе были обёрнуты плотной бумагой.
На одной мать написала: «Марине».
На другой: «Алёше».
Марина села на табурет.
— Это когда она успела?
Егорыч пожал плечами.
— Кладку тут года четыре назад подправляли. Я тогда и делал.
Алексей посмотрел на него.
— Ты знал?
— Что коробки положила — знал. Что внутри — нет. Ваша мать попросила оставить нишу и потом закрыть. Я не спрашивал.
— И четыре года молчал?
— А зачем мне чужие коробки?
Егорыч продолжил работать, словно ничего особенного не произошло.
Марина открыла свою.
Внутри лежали несколько фотографий, маленькая серебряная цепочка и конверт.
Почерк матери она узнала сразу.
Прочитала первые строки и нахмурилась.
Алексей заметил.
— Что там?
— Ничего.
— Марин.
— Своё читай.
Он открыл вторую коробку.
Там тоже был конверт.
Но сначала Алексей следил за сестрой.
Марина дочитала письмо, сложила лист пополам и долго сидела молча.
— Ну?
Она протянула письмо.
— Читай.
Мать писала, что если дети нашли коробки после её смерти, значит, она уже не сможет вмешаться в их спор. А в том, что спор будет, она почти не сомневалась.
Дальше обращалась к Марине.
Просила не делить дом и, если это возможно, оставить его Алексею.
Марина читала брату вслух:
— «Ты можешь решить, что я опять выбираю его, потому что он рядом. Не поэтому. Ты умеешь начинать заново. Уехала учиться одна, нашла работу, сама за всё платила. Лёша крепкий, но весь его мир здесь. Он знает, где весной стоит вода, какая яблоня мёрзнет первой и какой угол крыши надо смотреть после ветра. Забери у него эту землю — и он будет делать вид, что ничего не случилось, а сам потеряется».
Алексей слушал и чувствовал, как внутри появляется почти стыдное удовлетворение.
Мать всё-таки понимала.
Она видела, кто был рядом.
Кто действительно жил этим домом.
— Вот, — сказал он. — Я же тебе объяснял.
Марина подняла глаза.
— Что «вот»?
— Мама сама хотела, чтобы дом остался мне.
— Похоже на то.
— Тогда о чём мы спорим?
Марина посмотрела на коробку с его именем.
— Прочитай своё.
— Потом.
— Нет. Сейчас.
Алексей раздражённо вскрыл конверт.
Первые строки были похожи.
Мать снова писала, что знает характер обоих и заранее представляет, как они будут вспоминать, кто больше сделал для неё.
Потом текст менялся.
«Алёша, если ты это читаешь, отдай дом Маринке».
Он перечитал предложение.
— Что за ерунда?
Марина взяла письмо, но Алексей не отдал.
Читал дальше сам.
Мать напоминала, что он умеет строить и ремонтировать. Что свой нынешний дом Алексей почти полностью поднял собственными руками. Если понадобится, построит другой, перестроит старый, заработает, договорится, найдёт материалы.
А потом написала про Марину.
Про её квартиры.
Сначала общежитие.
Потом съёмная комната.
Потом квартира с подругой.
Ещё одна съёмная квартира после развода.
Теперь ипотечная однушка.
«Все думают, что у неё всё хорошо, потому что она в городе и зарплата приличная. А я знаю, что она с восемнадцати лет нигде не чувствовала: это моё и меня отсюда никто не попросит. Даже свою квартиру она до сих пор называет ипотечной, а не домом. Ты к этой земле привязан, но ты умеешь создавать дом. Она умеет зарабатывать, а создавать себе место так и не научилась. Если сможете договориться, уступи ей».
Алексей дочитал.
Марина тихо спросила:
— Ну?
— Ничего не понимаю.
— Я тоже.
Он положил оба письма рядом.
— Она что, специально?
Егорыч, который всё это время возился с печью, усмехнулся.
— Вашу мать плохо знали?
— Егорыч, не лезь.
— Не лезу.
И продолжил класть кирпич.
Брат и сестра ещё раз перечитали письма.
Они были написаны примерно в одно время.
Мать не могла одновременно хотеть, чтобы дом целиком достался Алексею и целиком Марине.
Значит, дело было не в доме.
— Хитрая, — сказал Алексей.
Марина неожиданно улыбнулась.
— Очень.
— Тебе написала, какой я несчастный без огорода.
— А тебе — какая я бездомная.
— У тебя квартира есть.
— В ипотеке ещё девять лет.
— Всё равно твоя.
— А у тебя свой дом есть.
— Тридцать восемь метров и крыша опять течёт.
Они замолчали.
Раньше каждая такая фраза становилась началом новой ссоры.
Теперь звучала иначе.
Алексей впервые задумался, сколько раз Марина меняла жильё. Он знал адреса, помогал перевозить вещи после её развода, однажды привёз ей шкаф. Но никогда не складывал всё это в одну историю.
Марина, в свою очередь, смотрела на руки брата — грубые, с трещинами возле ногтей. Она прекрасно помнила переводы на ремонт крыши, но редко думала о том, кто потом три дня таскал листы и работал наверху.
— Я правда думала, что ты просто хочешь получить всё, потому что жил ближе, — сказала она.
— А я думал, ты хочешь продать и забрать деньги.
— Я и хотела продать.
— Вот.
— Потому что мне казалось нечестным просто отдать тебе половину наследства.
— А мне казалось нечестным считать деньгами то, что я здесь десять лет делал.
— Мои деньги считать, значит, можно?
Алексей уже приготовился ответить, но посмотрел на письма.
— Опять начинаем.
Марина вздохнула.
— Да.
Егорыч закончил к вечеру.
Печь растопили осторожно.
Тяга появилась.
Через полчаса кирпичи прогрелись, и по дому пошло тепло.
Старая деревянная перегородка стояла посреди комнаты особенно нелепо.
Алексей поднялся.
Принёс из кладовки отвёртку и шуруповёрт.
— Что делаешь?
— Снимаю.
— А доли?
— Не знаю пока.
— То есть завтра опять передумаешь?
— Возможно. Поэтому давай сегодня хотя бы стену уберём.
Марина помогла придерживать первую секцию.
Потом вторую.
За перегородкой осталась полоса пыли, а на полу всё ещё тянулась белая меловая черта.
Алексей взял тряпку и начал стирать её с печи.
На кирпичах мел исчез быстро.
На старых досках въелся в щели.
— Тут потом помою, — сказала Марина.
— Оставь пока.
— Зачем?
Алексей пожал плечами.
— Чтобы не забыть, до какого идиотизма дошли.
Они перенесли стол обратно к печи.
Марина достала из сумки контейнер с котлетами. Алексей нашёл картошку и поставил сковороду.
— Чай будешь?
— Буду.
— Сахар?
— Ты серьёзно? Я сорок лет без сахара пью.
— Я не обязан всё помнить.
— А мамин дом обязан был помнить до последней доски?
— Марин.
— Всё, молчу.
Через несколько минут она сама засмеялась.
Алексей тоже.
О доме они в тот вечер больше не говорили.
Ни один не сказал, что уступает свою долю.
Не решили, продавать его или оставлять. Не придумали, кто будет платить за содержание и что делать весной с участком.
До настоящего примирения было ещё далеко.
Но впервые после похорон они сидели не по разные стороны придуманной границы, а за одним столом.
Рядом потрескивала одна печь.
Два материнских письма лежали между кружками.
Марина перечитала своё и сказала:
— Всё-таки она нас специально столкнула лбами.
— Мы и без неё прекрасно справлялись.
— Это точно.
Алексей посмотрел на белую полосу, всё ещё заметную на полу.
— Завтра сотру.
Марина покачала головой.
— Не спеши. Сначала решим, что с домом.
— Боишься, опять половину отмерю?
— Теперь хотя бы рулеткой. Мелом у тебя криво получилось.
Алексей усмехнулся и подвинул ей сковороду с картошкой.
Письма они убрали обратно в коробки.
А перегородку в тот вечер так и не поставили.